Благодаря художественному таланту и политическим симпатиям Н. М. Карамзина князь Андрей Курбский оказался вознесённым на исторический пьедестал как великий полководец и едва ли не мученик за «правду». Именно ему автор приписал значительную роль в Казанском походе, а его письма к царю Ивану Грозному были объявлены подлинным источником «народной боли». Однако такой образ не просто искажал историю — он превращал беглого изменника в героя национального масштаба.
После выхода IX тома «Истории государства Российского» многие современники автора назвали его труд «карамзинской нелепицей», открыто обвиняя историографа в том, что он наполнил повествование русофобскими штампами и игнорировал факты. Н. С. Арцыбашев в письме к Д. И. Языкову писал с яростью: едва развернув книгу, он увидел «смесь посторонщины, болтовни и нелепостей», а историю русского государства — превращённой в басню, сочинённую «старой ключницей». По его словам, Карамзин ввёл в текст факты, от которых научное сообщество десятилетиями очищало русскую историю, и потому вызвал настоящий шок у образованных людей.
Неудивительно, что в 1911 году памятник Карамзину украсили только первые восемь томов труда — девятый, в котором автор возложил все грехи на Ивана Грозного, люди попросту не признали. Сам историк, что характерно, в предисловии честно признавался: «вымыслы тоже нравятся, но нужно обманываться и считать их истиной». Это признание звучит как приговор собственному сочинению.
Между тем современники Ивана IV оставили совсем иные свидетельства. Сигизмунд Герберштейн писал о государе как о правителе, которого народ любил столь сильно, что эта привязанность удивляла иностранцев. Люди, по его словам, защищали крепости с невероятным мужеством и могли предпочесть смерть измене — что никак не вязалось с образом «кровавого тирана», созданного позднее.
Но Карамзин строил своё обвинение вовсе не на документах, а на «истории» Андрея Курбского — беглеца, который в 1564 году перебежал в Литву, предав страну, государя, собственную жену и сына. За обещанные «милости» короля Сигизмунда он выдал секретные сведения, участвовал в походах против бывших соратников и с наслаждением писал царю победные реляции, перемежая их оскорблениями и обвинениями в жестокости.
Однако, как это часто бывает с предателями, «ласки» заморского монарха обернулись для него жалкой пародией на благополучие. Девятнадцать лет он рвался стать полновластным хозяином Ковельской волости, подписывался «князь Ярославский и Ковельский», но ни он, ни потомки так и не получили этих земель. Земля была не его собственностью, а временным леном, который нельзя было ни завещать, ни продать, ни заложить. К тому же Курбский был обязан служить королю наравне с шляхтой.
Вся его жизнь в Литве состояла из нескончаемых тяжб, грабежей соседей, нападений, судебных процессов. Он враждовал со всеми — и все враждовали с ним. Даже его собственная личная жизнь превратилась в фарс: бросив жену и сына в России, он женился на литовской вдове Марии Голшанской, но вскоре переругался с ней и её роднёй. Потом взял новую жену — Александру Семашко, но Мария добилась признания этого брака незаконным. В итоге после смерти Курбского в 1583 году всё его имущество перешло к первой литовской жене, а вторая жена и дети остались ни с чем. Так закончилась биография «героя», которого Карамзин возвёл в ранг мученика.
Историк Евгений Белов в статье о правлении Ивана Грозного прямо указывал: сочинение Курбского — это политический памфлет, где факты искажаются с первой же главы. В эпизоде с убийством Ивана Бельского Курбский приписал царю возраст, которого тот не достиг, — лишь бы усилить эффект. А в описании Казанского похода Курбский умалял роль царя и преувеличивал свои заслуги, называя себя главным победителем, хотя его действия под Тулой сводились прежде всего к тому, что он упустил татарский отряд, а потом присвоил себе успех, к которому были причастны и другие воеводы.
Иван Грозный в ответном письме не зря говорил: «раны претерпел, но победы не сотворил». Это была точная оценка. Курбский превратил собственный незначительный эпизод в героическую сагу, скрывая и то, что царь лично руководил Казанским походом, и то, что благодаря боярским интригам пятьдесят тысяч войска вовсе отказались участвовать в решающем штурме.
Карамзин, опираясь на памфлет предателя, создал свою версию опричнины — мрачную, драматическую, но далёкую от реальности. Однако историки XIX века, такие как К. Д. Кавелин, указывали: опричнина была попыткой заменить родовое боярство служилым дворянством и облегчить жизнь простого народа, а не расправой над страной, как это рисовали публицисты.
И всё же народ инстинктивно чувствовал в Иване IV не тирана, а защитника. В народном сознании он остался великим государем, который радел о Руси и укреплял её, пока его политические враги — а затем и их литературные наследники — пытались превратить его в чудовище.
Так мифологизированный образ Курбского стал одной из самых громких фальсификаций русской истории — фальсификацией, созданной человеком, который из ненависти и отчаяния переписывал собственные поражения в победы, а собственное предательство — в подвиг.
Если понравилась статья, поддержите канал лайком и подпиской, а также делитесь своим мнением в комментариях.