Когда-то земля дышала в унисон с нашими сердцами. Небо было не потолком, а дыханием. Леса шептались с духами предков, реки несли не только воду, но и благословение. Люди не молились - они разговаривали. С богам, которые были близки, с богинями, чьи улыбки отражались в утренней росе.
Родной дом. Таким он был. Местом, где душа знала свою песню и пела её без страха, в хоре всего сущего.
Потом пришла другая эпоха. Эпоха Надзирателя.
Он построил стены из заповедей не между человеком и пороком, а между человеком и небом. Он заменил множество ликов божественного - мудрых, страстных, родных - на один суровый лик. Лик Судии. Там, где раньше текли отношения, теперь прочертили закон. Там, где было со-творчество с миром, появился грех - изначальная вина, клеймо на душе при рождении.
И дом превратился в клетку.
Не физическую, а метафизическую. Клетку, где:
- Страх стал тюремщиком, а не инстинктом выживания.
- Любовь стала долгом, а не естественным потоком.
- Земные радости стали подозрительными, а не дарами.
- Душа — заключённой, томящейся по дому, которого больше нет.
Мы стали странниками не по внешним мирам, а по внутренней пустыне собственной отделённости. Мы перестали чувствовать богов в шуме дождя — нас научили бояться их в тишине храма.
Что случилось? Может, мы сами, желая порядка, призвали архитектора этой тюрьмы? Может, он — лишь отражение нашей оторвавшейся от корней тени?
Но даже в самой надёжной тюрьме остаётся окно. Это окно — тоска. Та самая, что заставляет нас смотреть на старый дуб не как на ресурс древесины, а как на существо; слушать море не как шум, а как голос. Это память о том, что мы когда-то были не арендаторами, а детьми этого мира.
Земля всё ещё здесь. Она под асфальтом, она в ветре, который не спрашивает разрешения у доктрин. Она ждёт, не когда мы упадём на колени в страхе, а когда снова прикоснёмся к ней ладонью — и узнаем в этом прикосновении руку родственного бога.
Тюрьма рухнет не от бунта. Она испарится от вспоминания. От одного тихого, бесстрашного вопроса, заданного шепотом ночью: а что, если дверь всё это время была открыта, и надзиратель — лишь статуя, вылепленная нами из собственного страха?
И первый шаг к выходу — это осознание, что мы внутри. Прислушайтесь. За стенами поёт ваш забытый дом.
Раньше любовь была как река — могла течь к любому берегу, к дереву, к человеку, к духу ручья. Теперь её уложили в русло дозволенного — только туда, только так, иначе — падение.
Самые твёрдые решётки отлили не из железа, а из слов.
«Грехопадение». «Искушение». «Проклятие».
Каждое — барьер между душой и непосредственным переживанием мира. Между «я чувствую» и «я должен» выросла целая вселенная вины.
Надзиратель — гениальное изобретение. Ему не нужны высокие стены с колючей проволокой. Ему нужен только ваш собственный разум, повторяющий его устав. Самая совершенная тюрьма — та, где заключённый сам запирает дверь с внутренней стороны и свято верит, что по-другому нельзя.
И мы стали смотрителями собственной клетки. Мы научились казнить себя за естественные мысли. Мы стали бояться не тигра в зарослях, а собственной тени на стене храма. Самое страшное — мы забыли, что снаружи есть что-то ещё.
Мы поверили, что эти стены — и есть весь космос. Что свет свечи — единственно возможное солнце.
Но позвольте задать вам вопрос, читатель. Когда вы в последний раз чувствовали тихое неповиновение? Не громкий бунт, нет. А то самое тихое, крошечное, как росток: Когда смотрели на закат и думали не «какое творение Господа», а просто — «какая красота». Без посредников. Без ярлыков. Без страха, что чувствуете «неправильно». Когда обнимали дерево, не думая, не одобрят ли это где-то там. Когда плакали от музыки, не спрашивая, дозволены ли такие слёзы.
Этот росток — и есть бегство. Это память клетки о том, что она когда-то была семенем, свободно летавшим в ветре.
Тюремщик боится не топоров и мечей. Он боится молчаливого понимания.
Понимания, что вы — не узник. Что вы — река, которая временно поверила, что её берега это границы, а не форма её же собственного течения. Что страх — это не страж, а лишь холодная стена, которую ещё не коснулось ваше внутреннее солнце.
Земля не перестала быть родным домом. Она просто ждёт, когда мы перестанем верить в надзирателя, которого сами же и назначили. Когда мы перестанем выпрашивать у него разрешение — дышать, любить, быть.
Клетка существует ровно до того момента, пока вы ищете в ней дверь. Перестаньте искать. Осознайте, что вы в ней. И тогда вы поймёте, что вы — и есть та самая дверь. А ключ — ваше внимание. Ваша тоска. Ваша ничем не обусловленная радость от крика птицы в предрассветном небе.
Они отняли у нас богов, чтобы дать одного надзирателя. Что, если мы отдадим этому надзирателю его мундир страха и скажем: «Спасибо, мы сами»? И обернёмся — к лесу, к звёздам, к ветру. К тем бесчисленным, настоящим богам, которые никогда и не уходили.
Они просто ждали, когда мы закончим наш странный эксперимент со стражами и решётками. Ждали, чтобы снова шептать с нами на языке дождя, ветра и проросших сквозь асфальт цветов.
Тюрьма — это сон, который приснился душе, забывшей, что она — вечная странница всех миров.
Пора просыпаться.
Пора вспомнить.
Пора снова стать детьми Земли, а не её пожизненными заключёнными.
Подписывайтесь на мой канал Дзен и Telegram.
Шесть основных практик для развития осознанности бесплатно здесь.