После побега прошло трое суток, но я всё ещё просыпался от собственного голоса. Точнее — от его искажённой копии. Иногда она звучала как шёпот возле уха, иногда — как эхо внутри черепа, а пару раз я слышал его в рации, когда та была выключена.
Лешак сидел на раскладушке, перебинтовывал ободранные руки и смотрел в одну точку.
Он почти не говорил.
Но когда говорил — смотрел мимо меня. Будто рядом со мной стоял кто-то ещё.
— Мы тогда не выбрались, — внезапно сказал он.
— В смысле?
— Полностью не выбрались. Часть нас осталась там. Голос — это ведь не просто звук. Это память. А они её взяли.
Он перевёл взгляд на рацию.
Она тихо щёлкнула.
— Снова? — спросил я.
— Каждый час. Как по расписанию. — Лешак поднёс рацию к уху. — Слушай.
Щелчок. Второй. Тонкий треск.
А затем — почти неслышный голос:
тебе… сюда…
Пауза.
иди…
Это был мой голос.
Но не я.
Я отодвинул рацию.
— Что они хотят?
— Понять. — Лешак усмехнулся. — Им нужна форма. Они пытаются дойти до нашей.
— Мы не пойдём туда снова.
— Пойдём.
— Чего?!
— Они уже здесь, Костя. Не телом — эхом. Если не закроем вход, если не разорвём этот узел… они начнут копировать всех подряд. А потом — издавать голоса тех, кто никогда не был в Зоне.
Он посмотрел мне прямо в глаза:
— Хочешь, чтобы твоя мать услышала тебя по телефону, когда ты будешь рядом с ней и молчать?
Я замолчал.
Нет, такого я точно не хотел.
— Значит… идём, — сказал я.
Мы двинулись к Припяти на рассвете. Холод был такой, что воздух будто склеивался в жидкое стекло. Зона молчала. Не птиц, не собак, не стука карусели, который иногда слышали сталкеры в пустом городе.
Лешак шёл быстро, будто боялся, что если остановится — передумает.
— Ты уверен, что знаешь путь? — спросил я.
— Знаю. Они показывают.
— Кто «они»?
— Те, что там. Мы связаны теперь.
Он не шутил.
Его голос стал ровнее, тише, будто проговорён из глубины колодца.
Мы прошли мимо детской площадки.
Мимо ржавой горки.
Мимо качелей, которые слегка покачивались… без ветра.
И я заметил следы.
Прямо на сырой земле.
Наши.
Но оставленные вперёд, а не назад.
— Это же… — пробормотал я.
— Эхо, — сказал Лешак. — Они идут рядом, только с другой стороны.
Мне стало нехорошо.
Словно мы не идём к опасности.
Словно опасность идёт к нам.
Когда добрались до бетонных плит, я сразу увидел изменения.
Плиты снова сдвинулись.
Но не хаотично.
А будто кто-то под землёй выстроил их по принципу лабиринта — длинные трещины, узоры, как линии на старой карте.
— Они зовут, — сказал Лешак.
— Да, слышу.
И действительно — я слышал.
Гул.
Низкий, тянущийся, вибрирующий в груди.
Не звук.
А ощущение.
Мы спустились вниз.
Туман был гуще, чем тогда.
Он не стелился — он стоял, словно вода в прозрачном аквариуме.
Свет фонарей цеплял странные тени, которые исчезали, если смотреть прямо на них.
Но стоило повернуть голову — они двигались.
— Не отставай, — бросил Лешак.
Я шёл за ним.
С каждым шагом воздух становился холоднее.
Коридор будто сужался.
Стенки пульсировали — реально пульсировали, как живые.
Капли влаги на бетоне дрожали, как под вибрацией огромного двигателя.
И чем глубже мы шли, тем яснее слышались голоса.
Теперь это были не шёпоты.
Это был хор.
иди сюда…
не бойся…
мы знаем…
мы помним…
Но между этими голосами звучал один — ровный, низкий:
Лешак… веди…
Мы вышли в большую залу.
Гораздо больше, чем я помнил.
Потолок терялся в тумане.
Стены были покрыты узорами и трещинами — они складывались в рисунки лиц.
Сотни лиц.
Некоторые — вполне человеческие.
Некоторые — словно недоделанные.
А в центре стоял он.
Узел.
Сгусток.
Нечто похожее на человека, но составленное из тумана, теней, искажённой памяти.
И оно говорило:
— Лешааак…
Лешак сделал шаг вперёд.
— Так. — Я схватил его за руку. — Стоп.
— Отпусти, — спокойно сказал он. — Это я их веду.
— Куда?
— Внаружи они не смогут быть. Но мы можем их остановить.
Он обернулся ко мне, и глаза его были… пустыми.
— Узел пытается собрать форму. Ему не хватает одного. Моего голоса. И твоего.
— Ты с ума сошёл?!
— Если не отдадим добровольно — заберут силой.
Он выдернул руку.
Пошёл к узлу.
Я хотел крикнуть.
Но в тот момент почувствовал…
Как что-то заходит в меня.
Холодный ветер.
Но не ветер.
Словно мысли стали чужими.
Словно воспоминания начали пролистывать сами себя.
И я понял:
Узел забирает память.
И форматирует голос.
Я упал на колени.
— Лешак!
Он обернулся.
И впервые его голос был… человеческим:
— Костя. Беги.
— Но ты же…
— Это мой выбор. — Он улыбнулся так, как улыбался когда-то, давно. — Я и так наполовину их. Хуже уже не будет.
И он шагнул в туман.
Туман сомкнулся.
Голоса взвыли.
Стены застонали.
Плиты наверху заскрежетали.
И всё начало рушиться.
Я бросился к выходу.
Коридоры менялись, сжимались, расширялись.
В тумане возникали руки — хватали за куртку, за рюкзак, за горло.
Голоса кричали:
останьтеесь…
не уходи…
дай… дай… дай…
Но где-то среди них слышался один.
Глухой.
Слабый.
Знакомый.
Настоящий Лешак.
— Беги… Костя…
— Лешак!!
— Беги… пока я… могу держать их…
Я вылетел к лестнице.
На поверхность.
Плиты начали подниматься сами собой, будто что-то снизу толкало их вверх.
И когда последняя щель закрылась — я услышал…
Тишину.
Полную.
Абсолютную.
Радиационный фон хрипел.
Ветер шёл по траве.
Далеко, в городе, что-то завыло — лягушачья аномалия.
Но под плитами было тихо.
Совсем тихо.
Я сел на землю.
И тогда…
…рация щёлкнула.
Раз.
Два.
И голос сказал:
Костя… вернусь… когда смогу…
Лешак.
Но… не до конца.
Я выключил рацию.
Прижал к груди.
И сказал:
— Жду, дружище.
Если дошёл до финала — значит, не испугался.
Оставь след: лайк, комментарий, слово.
В Зоне никто не исчезает бесследно.