Если честно, я не собирался возвращаться туда. После нашего побега я неделю спал урывками, вздрагивая от собственного имени, произнесённого не моим голосом. Даже на базе сталкеров несколько человек спросили, почему я «разговариваю сам с собой по ночам».
Но я молчал. Потому что это был не разговор.
Это было… зеркальное эхо.
И чем дольше я оттягивал, тем отчётливее становилось чувство, что под плитой кто-то ждёт.
И что этот кто-то теперь знает меня лучше, чем я сам.
На восьмой день Лешак исчез.
Без следов.
Без записок.
Без разговоров.
Сказали, что его видели последним на тропе в сторону Припяти. Один сталкер клялся, что Лешак словно слушал чей-то голос в тумане. Потом шагнул вперёд — и туман его «закрыл». Как дверью.
Тогда я понял:
Он вернулся туда, куда мы оба не должны были возвращаться.
И теперь — либо ищу его я, либо его найдут только спустя годы — по сгнившему снаряжению.
Дорога до школы прошла тише обычного.
Слишком тише.
Зона будто знала, что я иду не за хабаром.
Она оставила мне коридор. Ни мутантов, ни резких аномалий — только глухой ветер, да редкие хлопки пустых оконных рам.
Когда я вышел на ту самую бетонную площадку, дождя уже не было.
Туман лежал плотными слоями, как вата, через которую кто-то ходил большими шагами.
Под подошвами — знакомый полый звук.
Но теперь… он жил.
Стук совпал с моим ударом по плите даже без задержки:
тук… тук… тук…
— будто я ударил сам в себя.
— Я вернулся, — сказал я.
Глупо.
Но в Зоне иначе не получается.
Ответ прозвучал не откуда-то снизу, а прямо внутри черепа:
слышал…
Я выдохнул и начал искать проём, через который мы с Лешаком спускались в первый раз.
Но плит было больше.
Серьёзно.
Гораздо больше, чем раньше.
Будто бетон размножился.
И где среди них была нужная — не понять.
— Отлично, — процедил я. — Ты меня звал, так показывай вход.
После этих слов одна из плит… щёлкнула.
Еле заметно.
Словно отступила на миллиметр.
Я подошёл.
Оттолкнул ногой.
Она дрогнула.
Отъехала чуть в сторону.
Под ней — знакомый, сырой провал.
Там было темно.
И тихо.
Слишком тихо.
Я спустился.
Сразу увидел следы.
Лешакин след. Узнал бы их где угодно: он ставил ногу немного внутрь, из-за старой травмы. Следы тянулись по лестнице вниз, в коридор, дальше — к той самой комнате с доской.
Я пошёл по ним, стараясь не шуметь, хотя смысла в этом не было:
если то, что здесь живёт, слышит мысли — шаги уже никак не спрячешь.
В комнате светил тот же прожектор — как будто за эти дни его никто не трогал.
Но была одна разница.
На доске рядом с надписью «Если зовут по имени — не отвечай» появилась новая строка:
«Он ответил».
Сердце провалилось.
Тут я услышал голос.
— Костя…
Не эхо.
Не копия.
Человек.
— Лешак?! — я вскинул фонарь.
Он стоял в углу комнаты.
Лицо грязное, глаза красные, но живой.
Живой.
Я шагнул ближе:
— Ты как сюда попал? Почему ушёл один? Тебя все ищут.
Он поднял руки. Медленно.
Как будто боится, что я испугаюсь.
— Я в порядке. Слушай. Они…
Он проглотил слюну, посмотрел куда-то в темноту за моей спиной.
— Они не хотят вреда. Они — не существа. Они — память.
— Какая память?
— Всех, кто здесь умер. Всех, кто исчез. Все голоса, что были потеряны. Они… собрались вместе.
Я сделал шаг назад.
— Какого чёрта ты несёшь? Они нас копируют, Лешак. Они хотели забрать нас!
Он покачал головой:
— Они не забирают. Они ищут. И зовут тех, кто их слышит. Чтобы мы помогли им выйти. Они застряли между… между тишиной и эхом.
Он подошёл ближе.
И только тогда я заметил.
У него не было тени.
Совсем.
— Лешак… — прошептал я. — Это не ты.
Он улыбнулся.
Как-то слишком спокойно.
Ровно.
Монотонно.
— Я — тот, кого ты ищешь. И тот, кого ты боялся найти. Ты слышишь меня так, как слышали они.
В этот момент всё вокруг изменилось.
Комната подёрнулась дымом, как стекло, на которое дышат.
Пол начал шевелиться.
Столы растворялись в воздухе.
Шум стал низким гулом, как будто сотни голосов говорили одновременно, но слишком тихо.
Я понял:
Это место — не лаборатория.
Это — узел эха.
Точка, где память мёртвых искажает пространство.
И «Лешак» был не один.
Из тумана начали выходить другие фигуры.
Неясные. Полупрозрачные. Некоторые в сталкерских костюмах. Некоторые — в старой советской форме.
Кто-то даже в халате учёного.
Они окружали меня.
Но не подходили вплотную.
Будто рассматривали.
— Они хотят говорить, — сказал «Лешак». — Но могут только повторять. Им нужны наши голоса. Твои. Мой уже взяли.
Он наклонил голову.
И туман под его ногами стал плотнее.
— Встань рядом со мной, Костя. Тогда они смогут говорить яснее.
— Не подходи! — выкрикнул я.
Эхо повторило:
подходи…
подходи…
подходи…
Я пятился к выходу.
Но туман за спиной стал стеной.
Тогда я сделал то, чего от меня точно не ждали.
Я закричал.
Изо всех сил.
В ярости.
В страхе.
Так, чтобы голос прорвал туман.
— ЭТО НЕ Я! НЕ МОЙ ГОЛОС! НЕ МОЙ!
Эхо сорвалось.
Фигуры дрогнули.
Комната зашаталась.
И тогда настоящая тень Лешака — маленькая, дрожащая — мелькнула за дальним столом.
Не у «Леша́ка».
У того самого Лешака, который ещё пытался выбраться.
Я рванул к нему.
Схватил за руку.
Он был холодный, как лёд, но живой.
— Жми! — крикнул он.
Мы бросились к выходу.
Туман пытался схватить нас за ноги, за руки, за дыхание.
Голоса визжали:
не уходи…
останься…
дай нам голос…
Но мы вылетели в коридор.
Упали на лестнице.
Выскочили наружу.
Плиты за нами рухнули с таким грохотом, будто кто-то захлопнул дверцу огромного сейфа.
Мы лежали на земле, отдышавшись.
— Лешак… ты как? — выдавил я.
Он с трудом поднял голову:
— Лучше, чем те, кто остался там.
Я обернулся на бетонную площадку.
И в глубине щелей между плитами услышал…
мой собственный крик.
Слишком знакомый.
И слишком неестественный.
Туман под плитой повторял его — как испорченная запись.
не уходи…
не уходи…
Я сжал зубы.
— Всё. Мы сюда больше не вернёмся.
Лешак кивнул:
— Да.
Пауза.
— Но оно вернётся к нам.
Если шагнул до конца — оставь след.
Слово, лайк, комментарий — как метка на грязной карте.
Мы идём дальше. И что-то идёт за нами.