Витя смотрел на паровую котлету из индейки с таким выражением, словно она нанесла ему глубокое личное оскорбление, затронувшее честь всей семьи до пятого колена.
В его взгляде читалась вековая скорбь и немой укор мирозданию, которое допустило существование еды без соли и жира.
— Ленуся, она даже не пахнет, — трагическим, срывающимся шепотом произнес он, брезгливо тыкая вилкой в бледный, дрожащий комок фарша. — Это еда для тех, кто уже умер, но бюрократия задержала выдачу справки о смерти.
Лена стояла у плиты, скрестив руки на груди, и ее поза выражала монументальное терпение. Ей эти гастрономические спектакли были знакомы до мельчайших интонаций, до каждого закатывания глаз.
— Витя, у тебя сто десять килограммов живого веса при росте метр семьдесят восемь, и это не мышцы, — ледяным тоном, не терпящим возражений, напомнила она. — Вчера ты не смог завязать шнурки, не задержав дыхание и не покраснев, как помидор. Кардиолог ясно сказал: или жесткая диета, или твое сердце скажет нам всем «до свидания» в самый неподходящий момент. Ешь.
Витя тяжело, надрывно вздохнул, и стены кухни, казалось, сочувственно отозвались на этот звук легкой вибрацией.
Он отрезал микроскопический, почти прозрачный кусочек, отправил его в рот и закрыл глаза, изображая мученика, принимающего яд во имя высшей цели.
— Я чувствую, как мой метаболизм замедляется прямо сейчас, слышишь этот звук? — прогундосил он с набитым ртом, медленно пережевывая безвкусную массу. — Организм в глубочайшем шоке, Ленка, он в панике. Он сейчас начнет запасать жир буквально из воздуха, из кислорода. Это доказанный научный факт: стресс блокирует сжигание калорий напрочь.
— Твой стресс блокирует только проход в ванную, когда ты там застреваешь с телефоном на час, — парировала Лена, решительно убирая со стола солонку в самый дальний шкаф.
Это была битва, затяжная и изматывающая. Тихая, позиционная битва, где линией сражения стал двухкамерный холодильник, а главным оружием массового поражения — пароварка последней модели.
Лена, в своей наивной и светлой вере в лучшее, искренне думала, что спасает любимого мужа от ранней инвалидности.
Она ночами выискивала на форумах рецепты диетических десертов из стевии, отрубей и льняной муки. Она мариновала сухую куриную грудку в однопроцентном кефире и безжалостно выбрасывала в мусоропровод любой намек на майонез или сливочное масло.
Витя клялся всеми святыми и здоровьем мамы. Он бил себя кулаком в обширную, мягкую грудь, обещая, что с понедельника — ни крошки хлеба, ни капли сладкого. Он пил воду литрами, демонстративно страдал и каждое утро вставал на весы с видом дворянина, восходящего на эшафот.
Но цифры не менялись ни на грамм.
Прошел месяц изнурительной борьбы. Стрелка весов, словно приклеенная злой волей, дрожала на проклятой отметке «110», иногда издевательски показывая «110,5».
— Это отек, чистой воды отек, — авторитетно заявлял Витя, поспешно слезая с весов и пряча бегающие глаза. — Вода задерживается в тканях, лимфа стоит. Или кость утяжелилась, говорят, с возрастом костная масса уплотняется.
Лена хмурилась, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Она знала математику и физику: потребляя полторы тысячи калорий в день, мужчина его комплекции и базового обмена веществ должен был терять вес стремительно. Закон сохранения энергии никто не отменял даже для Вити. Если вес стоит как вкопанный, значит, энергия поступает извне. Откуда?
Ответ пришел не сразу, и он явился в виде запаха.
Лена начала замечать это пару недель назад, сначала списывая на усталость или галлюцинации.
Вечерами, когда Витя возвращался с работы, от него едва уловимо пахло не офисной пылью, не метро и не кондиционером машины. От него исходил аромат чего-то уютного, сдобного, домашнего и предательски вкусного.
Это был сложный букет: нотки ванили переплетались с духом жареного лука, а шлейфом тянулся запах чеснока и лаврового листа.
— Ты где-то обедал? — подозрительно спрашивала она, принюхиваясь к воротнику его рубашки, как ищейка.
— В столовой бизнес-центра, — не моргнув глазом врал Витя, делая честное лицо. — Салат из свежей капусты и зеленый чай без сахара, гадость редкостная. Лен, ну ты чего? Я же кремень! Я же слово дал!
Но самым странным, выбивающимся из привычного уклада, был его новый вечерний ритуал. Ровно в 21:00, когда по телевизору начинались вечерние новости, Витя вдруг вспоминал о своем гражданском и семейном долге.
— Мусор! — восклицал он с наигранным энтузиазмом, хлопая себя ладонью по лбу. — Совсем забыл, голова дырявая. Надо срочно вынести, а то тараканы заведутся, потом не выведем.
— Там один пустой пакет из-под кефира и две салфетки, Вить, — устало говорила Лена, не отрываясь от книги. — До утра потерпит.
— Порядок есть порядок, дисциплина начинается с малого! — назидательно поднимал палец муж, уже натягивая штаны. — И мне полезно пройтись перед сном, воздухом подышать. Врач настоятельно рекомендовал пешие прогулки для улучшения перистальтики и сна.
Он хватал почти пустое, легкое ведро и исчезал в недрах подъезда. Его не было минут двадцать, иногда полчаса, что для похода к мусоропроводу было вечностью. Возвращался он румяный, подозрительно довольный, с маслянисто блестящими глазами и странной, блаженной улыбкой, какую Лена не видела у него даже в день свадьбы или повышения зарплаты.
— Надышался! — объяснял он свое состояние, блаженно потягиваясь. — Воздух сегодня... особенный, влажный, насыщенный ионами.
А во вторник случился роковой прокол.
Витя, как обычно, начал собираться на свою «оздоровительную прогулку». Он натянул свои старые, растянутые на коленях домашние треники, влез в растоптанные тапки и потянулся за ведром. Лена вышла в прихожую, чтобы по привычке поправить ему воротник футболки — инстинкт заботы был сильнее растущих подозрений.
Ее взгляд случайно скользнул вниз, на уровень его бедра.
Из правого кармана Витиных штанов, бесстыдно оттопыривая тонкую трикотажную ткань, торчало нечто металлическое и блестящее. Это был явно не ключ от квартиры и не телефон. Лена присмотрелась, не веря своим глазам. Изогнутый черенок с характерным витым узором «под старину».
Это была столовая ложка. Их столовая ложка из подарочного набора «Торжество», который мама торжественно вручила им на пятилетие брака. Тяжелая, мельхиоровая.
— Витя, — тихо, но так, что в воздухе повисло напряжение, спросила Лена. — А зачем тебе ложка на помойке?
Муж замер, словно его ударили током. Его глаза забегали, как у нашкодившего школьника, пойманного за курением в туалете. Он рефлекторно, защитным жестом прикрыл карман ладонью.
— Ложка? А... это... я хотел подковырнуть! — выпалил он первое, что пришло в голову.
— Что подковырнуть, Витя? — уточнила Лена, чувствуя, как внутри закипает холодное, расчетливое раздражение.
— Крышку бака! Мусоропровода! Там заедает иногда, заржавело все. Не руками же грязными трогать, это же полная антисанитария, бактерии! — Витя нервно, неестественно хохотнул, схватил ведро и пулей выскочил за дверь. — Я мигом! Одна нога здесь, другая там!
Входная дверь хлопнула, отрезая его от неудобных вопросов.
Лена стояла в прихожей, невидящим взглядом глядя на закрытый замок. Ложка для мусорного бака. Конечно. И вилка для сортировки пластика, и нож для разделки картона.
Она не стала кричать, бить посуду или плакать. Внутри нее включился режим холодного сканирования реальности, режим охотника. Она молча накинула плащ прямо поверх домашнего халата, сунула ноги в кроссовки, стараясь не шуметь, и бесшумно повернула замок.
Подъезд встретил ее прохладой, запахом сырости и гулким эхом. Лифт стоял на их этаже, цифра на табло не менялась. Значит, Витя не поехал вниз, к бакам на улицу.
Лена подошла к перилам и осторожно посмотрела в лестничный пролет. На площадке этажом ниже горел тусклый свет. Она услышала тихий, но отчетливый условный стук в дверь. Три коротких удара, пауза, один длинный. Словно шифровка разведчика.
Потом скрипнула тяжелая металлическая дверь.
— Заходи, сиротка, заходи, горемычный, — раздался густой, обволакивающий, воркующий женский голос. — Заждался, поди? Борщок как раз настоялся, горяченький, аж ложка стоит...
— Зинаида Петровна, вы святая женщина, вы мой ангел-хранитель, — голос Вити дрожал от такой искренней нежности и благоговения, какой Лене не доставалось уже лет пять. — А пирожки? Те, с капустой, остались? Или все съели?
— Для тебя всё осталось, Витенька, я припрятала. И сметанки я купила той, деревенской, жирной, как ты любишь, чтобы ложка не тонула.
Дверь квартиры номер 45 мягко захлопнулась, отсекая звуки.
Лена замерла на бетонной ступеньке, вцепившись в перила. Кровь прилила к лицу горячей волной. Это было хуже, унизительнее, чем если бы она нашла в его телефоне страстную переписку с молодой любовницей. Любовница — это пошло, это банально, это можно объяснить кризисом среднего возраста.
Но борщ... Изменять ей с борщом, когда она ночами считает калории, взвешивает порции на кухонных весах и ищет рецепты паровых суфле из цветной капусты? Это было предательство высшей пробы, удар в самую спину.
Зинаида Петровна. Соседка снизу. Одинокая вдова, женщина неопределенного возраста и необъятных, монументальных размеров. Она всегда пахла сдобой и ванилью так сильно, что этот запах просачивался сквозь бетонные перекрытия и вентиляцию. Весь подъезд знал: если Зинаида печет, значит, прощай диета у всех соседей в радиусе трех этажей, потому что устоять невозможно.
Лена медленно, словно во сне, спустилась вниз на один пролет.
Она стояла перед старой, обшарпанной дверью, обитой коричневым дерматином, и чувствовала себя персонажем дешевого детектива. Только вместо пистолета у нее была лишь глубоко уязвленная гордость и выученный наизусть рецепт салата из стеблей сельдерея в голове.
Она нажала на звонок. Длинно, настойчиво, не отпуская кнопку.
За дверью послышалось испуганное шарканье, потом звон упавшей посуды и тревожный шепот.
— Кто там? — голос Зинаиды Петровны мгновенно потерял воркующую нежность, став настороженным.
— Доставка совести! — громко и четко сказала Лена. — Открывайте, Зинаида Петровна. Я знаю, что он там. И я знаю, что у него в кармане моя мельхиоровая ложка.
Замок щелкнул, лязгнула цепочка. Дверь приоткрылась, и на пороге возникла соседка. Она была в огромном цветастом халате, местами перепачканном мукой, и с выражением воинственного смирения на круглом лице.
Из квартиры пахнуло так мощно, что у Лены, несмотря на ярость и обиду, рефлекторно выделилась слюна. Пахло томленым мясом, чесночными пампушками, жареным луком и уютом, которого категорически нельзя достичь с помощью стерильной пароварки.
— Где он? — спросила Лена, даже не пытаясь быть вежливой, проходя вперед.
— Леночка, деточка, ты только не нервничай, тебе вредно... — запричитала соседка, отступая под напором гостьи.
Лена прошла мимо нее, как атомный ледокол через тонкий весенний лед. Кухня Зинаиды Петровны была маленькой, невыносимо жаркой и заставленной утварью. На столе, накрытом старой клеенкой в ярких подсолнухах, царил настоящий гастрономический разврат, пир во время чумы.
Посреди стола, как царь горы, возвышалась эмалированная кастрюля литров на пять с красным, наваристым варевом. Рядом — гора румяных, блестящих от масла пирожков. Миска с салатом, где майонеза было больше, чем овощей. Нарезанное толстыми ломтями сало с розовыми прожилками.
И за всем этим великолепием сидел Витя.
В правой руке он судорожно сжимал ту самую ложку из набора «Торжество». В левой — наполовину надкушенный пирожок. Его щеки лоснились от жира, а в глазах застыл первобытный, животный ужас пойманного зверя. Он даже не успел прожевать, так и замер с набитыми щеками, похожий на перепуганного хомяка-переростка.
— Витя... — произнесла Лена тоном, от которого скисает свежее молоко в холодильнике. — Ты же пошел выносить мусор.
Витя судорожно, с громким звуком сглотнул, рискуя подавиться огромным куском непрожеванного теста.
— Лен... это дегустация, — просипел он севшим голосом. — Зинаида Петровна... она очень просила. Соль проверить. Говорит, вкус совсем потеряла после гриппа, рецепторы отказали. Я чисто медицински... помочь, по-соседски...
— С ложкой в кармане? — язвительно уточнила Лена, сверля взглядом инструмент в его руке. — Ты теперь со своим инвентарем на вызовы ходишь?
— Это... инструмент независимого эксперта! — нашелся Витя, пытаясь отодвинуть от себя тарелку с борщом, словно это была не его тарелка, а подброшенная улика.
Зинаида Петровна, видя, что отступать некуда, осмелела и выступила вперед. В ней проснулась мощная женская солидарность — правда, не с Леной, а с «несчастным голодающим».
— А чего ты на него набросилась, иродка? — вдруг громко заявила она, уперев пухлые руки в бока. — Мужик еле ноги волочит! Бледный, как моль в обмороке! Ветром его качает! Ты его своей травой и паром скоро в могилу сведешь. У него организм требует, он же крупный мужчина, ему калорийность нужна для жизни!
— У него ожирение второй степени! — отчеканила Лена, чувствуя, как дрожат руки. — У него одышка при ходьбе и печень увеличена! Я ему жизнь спасаю, я за него борюсь, а вы ему сало подсовываете!
— Жизнь без сала — это не жизнь, а жалкое существование! — философски и весомо заметила Зинаида. — Я вот его подкармливаю, потому что у меня сердце кровью обливается, глядя на эти мучения. Он мне за это полочку в ванной прибил. Кран на кухне починил, который год тек. У нас бартер! Честный натуральный обмен!
Лена посмотрела на мужа. Витя сидел, вжав голову в плечи, и суетливо переводил взгляд с жены на остывающую кастрюлю. В этом взгляде было столько тоски и любви к еде, что Лене вдруг стало все кристально ясно.
Она боролась не с жиром. Она боролась с его сущностью, с его природой. Витя не хотел быть стройным, подтянутым и здоровым. Он хотел быть сытым, довольным и ленивым. И никакая брокколи в мире, даже самая полезная, не могла победить этот наваристый, жирный борщ.
— Бартер, значит? — переспросила Лена уже спокойно. Внутри нее что-то щелкнуло, словно перегорел предохранитель, и встало на место. Холодная ясность сменила гнев.
Она подошла к столу, брезгливо взяла с тарелки пирожок, разломила его пополам. Внутри была сочная капуста с яйцом. Много начинки, тонкое тесто. Идеальный, мастерский пирожок.
— Хорошо, — сказала Лена. — Я поняла.
— Что ты поняла, Ленчик? — с робкой надеждой в голосе пискнул Витя.
— Что я проиграла конкуренцию, — спокойно и даже с улыбкой ответила она. — Твоя взяла, Зинаида Петровна. Вы победили. Кормите.
— В смысле? — опешил Витя, ожидавший скандала, криков и битья тарелок. — Ты не будешь ругаться?
— Зачем? — Лена равнодушно пожала плечами. — Если ты хочешь умереть от инфаркта в пятьдесят лет, но сытым и с ложкой в кармане — это твой взрослый выбор. Я умываю руки. Но условия нашей жизни меняются прямо сейчас.
Она обвела внимательным взглядом тесную кухню, огромную кастрюлю, довольную соседку.
— Раз у тебя теперь есть персональный повар, я свою кухню закрываю. Дома больше никакой готовки. Вообще. Никаких завтраков, обедов и ужинов. Хочешь есть — идешь сюда. Или в ресторан. Или варишь себе пельмени сам. Я освобождаю свое время.
— Какое время? — насторожился Витя, чувствуя подвох.
— Время, которое я тратила на пароварку, бесконечный подсчет калорий, чтение этикеток и твои истерики, — Лена улыбнулась, и эта улыбка Вите очень не понравилась, она была слишком свободной.
— Я записываюсь в дорогой спа-салон. Годовой абонемент "Премиум". И на курсы ландшафтного дизайна, о которых три года мечтала. И оплачивать этот банкет будешь ты, Витя. Из тех денег, что мы теперь сэкономим на продуктах.
— А... — начал было Витя, пытаясь найти аргументы против.
— А ложку, — жестко перебила Лена, вынимая прибор из его ослабевших, жирных пальцев, — я заберу. Она из набора, память. Ешь здесь хозяйскими приборами. Нечего семейное добро по чужим квартирам растаскивать.
Она развернулась на каблуках и вышла, не оглядываясь. Уже в коридоре, надевая обувь, она услышала, как Зинаида Петровна громко шепчет:
— Ну и мегера! Сущая ведьма! Ешь, Витенька, ешь, пока горячее, не слушай ее. Сальца тебе подрезать свеженького?
Витя, судя по звукам активного жевания, на сало согласился без колебаний.
Жизнь наладилась странным, парадоксальным образом. Лена действительно перестала готовить, сдержав слово.
Она приходила домой, делала себе легкий салат или нарезку сыра, наливала бокал сухого вина и уходила в ванную с книжкой, наслаждаясь тишиной. Витя каждый вечер «выносил мусор». Теперь он даже не скрывался, не придумывал оправдания, просто молча брал пакет и уходил к «соседке» как на вторую работу.
Возвращался он сытый, ленивый, пахнущий едой и слегка виноватый. Но счастливый.
Он безропотно оплатил Лене дорогой спа-салон.
Он даже начал реально ходить в бассейн три раза в неделю и плавать там до изнеможения — видимо, совесть (или лишние тысячи калорий, которые нужно было сжечь, чтобы не лопнуть) гнали его хоть как-то двигаться. Удивительно, но вес даже немного снизился — интенсивное плавание оказалось эффективнее, чем голодные истерики на диване.
С Зинаидой Петровной у них сложился странный, но прочный симбиоз. Она кормила его, как на убой, реализуя свой нерастраченный материнский инстинкт, выслушивала его жалобы на работу, начальника и «черствую, холодную жену».
А он чинил ей розетки, двигал тяжелые шкафы, вешал гардины и слушал бесконечные истории про её бурную молодость и многочисленных ухажеров.
Так прошло почти четыре года. Странное равновесие, которое устраивало всех.
Все рухнуло в один пасмурный вторник. Точно такой же, как тот, когда Лена нашла злополучную ложку.
Лена сидела в гостиной, просматривая на планшете новый каталог экзотических растений для своего будущего сада, когда в дверь позвонили. Звонок был резкий, требовательный, совсем не похожий на соседский.
Витя был еще на работе. Лена, накинув шаль, открыла дверь.
На пороге стоял усталый курьер в фирменной кепке с плотным конвертом формата А4 в руках.
— Квартира сорок восемь? Виктору Сергеевичу Ковалеву? — уточнил он, сверяясь с накладной.
— Да, это здесь. Я его супруга.
— Вам срочная доставка из нотариальной конторы. Распишитесь вот здесь, пожалуйста.
Лена взяла конверт. Он был увесистым, непривычно тяжелым. Внутри прощупывалось что-то твердое, металлическое, очень похожее на связку ключей.
Вечером, когда Витя пришел с работы (сразу после визита к Зинаиде, судя по густому запаху свежих котлет), Лена молча положила конверт на кухонный стол перед ним.
— Тебе официальное письмо, — сказала она. — И, судя по отправителю, это как-то связано с твоей... кормилицей.
Витя побледнел, его румянец мгновенно исчез. Он дрожащими пальцами вскрыл конверт. На стол с звоном выпала связка ключей с брелоком в виде пухлого, рыжего кота и сложенный вдвое плотный лист бумаги с водяными знаками.
— Что это? — спросил он севшим голосом, пробегая глазами по первым строчкам. Его лицо начало стремительно менять цвет: от сыто-розового к землисто-серому.
— Читай вслух, — потребовала Лена, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
Витя сглотнул, кадык дернулся. Руки его мелко затряслись.
— «Дорогой мой Витенька, — начал он читать дребезжащим, неузнаваемым голосом. — Если ты сейчас читаешь это письмо, значит, я уже ем амброзию в лучшем мире, а ты, бедняжка, остался без моего борща. Сердце, милок, не выдержало радости и жары на курорте в Сочи, куда я поехала на прошлой неделе по горящей путевке...»
— Она умерла? — ахнула Лена, прижав руку ко рту. Ей, вопреки всему сарказму и соперничеству, стало искренне жаль соседку. Та была вредной, навязчивой, но абсолютно искренней в своем желании накормить весь мир.
— Умерла, — кивнул Витя, и в глазах его блеснули слезы. — Слушай дальше. «Ты, Витенька, был единственным мужиком за последние десять лет, кто ценил мой кулинарный талант по-настоящему. Кто ел так аппетитно, что моя душа радовалась и пела. Поэтому я решила: моя квартира достанется тебе. Дарственная оформлена по всем правилам, документы у нотариуса, это копия завещательного распоряжения».
Витя медленно поднял глаза на жену. В них сквозь слезы начал пробиваться робкий, а затем и безумный восторг.
— Ленка! Ты слышишь? Квартира! Трешка! Ты представляешь? В нашем доме, этажом ниже! Это же миллионы! Мы богаты, Ленка! Мы можем ее сдавать, можем продать и купить дачу!
— Дочитай, Витя, — охладила его пыл Лена, заметив, что текст на листе продолжается. — Там есть постскриптум. И он длинный.
Витя снова уткнулся в лист, улыбка медленно сползала с его лица.
— «Но есть, Витенька, один маленький нюанс, — читал он уже гораздо медленнее, запинаясь. — Помнишь, четыре года назад, когда ты у меня на кухне уплетал беляши с мясом, я подсунула тебе одну бумажку подписать?
Ты тогда думал, это коллективная петиция в ЖЭК за ремонт мусоропровода. Ты в тот момент так самозабвенно жевал, что и мать родную бы продал, не глядя, лишь бы добавку дали. А там был нотариус, мой знакомый, он все заверил, пока ты добавку ждал».
Витя покрылся крупной, липкой испариной.
— «Это была не петиция. Это был нотариально заверенный договор пожизненной ренты с условием содержания иждивенцев. Квартира твоя, по закону, но в обязательную нагрузку к ней идут мои пять котиков: Пушок, Маркиз, Граф, Обжора и Люцифер. У Люцифера диабет, ему нужно колоть инсулин строго дважды в день по часам. У Обжоры спецдиета, лечебный корм заказывай только из Германии, от нашего его пучит».
— Коты? — Витя нервно, истерически хохотнул. — Ну ладно, коты — это не страшно. Сдадим в приют... или будем кормить... Это решаемо, Лен, правда?
— Читай дальше, — жестко сказала Лена. Она видела, что текст на странице не закончился, и самое интересное впереди.
— «...А также, согласно пункту 4 данного договора, ты, Виктор Сергеевич Ковалев, обязуешься предоставить пожизненное проживание и полное материальное содержание моему единственному внуку, Аркадию. Аркаша мальчик сложный, судьба у него тяжелая, но он очень душевный. Он завтра утром как раз освобождается по УДО. Ему жить негде, мать его выгнала давно, так что он приедет к тебе, в свою законную комнату, прописан он там. Аркаша очень любит покушать, весь в тебя, аппетит у него зверский. И характер у него... требовательный. Не обижай сиротку, Витя. Целую, твоя Зинаида».
Листок медленно выпал из ослабевших рук Вити и, кружась, опустился на пол. Он без сил осел на стул, словно из него выпустили весь воздух.
В этот самый момент в дверь позвонили. Но не так вежливо, как звонил курьер. В дверь ударили чем-то тяжелым, словно кузнечным молотом, так, что косяк задрожал, а потом требовательно, по-хозяйски нажали кнопку звонка и не отпускали ее, заставляя звонок захлебываться трелью.
Лена на ватных ногах подошла к двери, посмотрела в глазок и отшатнулась.
На площадке, занимая собой почти все пространство, стоял гигант. Это был оживший шкаф размером два на два метра, бритый наголо, с лицом, на котором была написана бурная биография.
Он был одет в тесную кожаную куртку, которая трещала на бицепсах, и спортивные штаны. На пальцах синели перстни-татуировки, а шею украшала толстая цепь. В руках он держал огромную клетчатую сумку челнока.
— Открывайте, родственнички! — прогудел густой, прокуренный бас за дверью, от которого, казалось, вибрировал пол. — Батя! Слышь, батя! Я знаю, ты там! Бабка мне маляву писала, что ты борщ варить умеешь знатный! А то я с зоны, с дороги, голодный как волк полярный! Жрать охота — сил нет!
Витя сполз со стула и попытался спрятаться под стол, но габариты не позволили.
— Ленка... — прошептал он оттуда с ужасом. — Ленка, что делать? Он же меня сожрет вместо борща! Вызывай полицию!
— Какую полицию, Витя? — Лена стояла, прислонившись спиной к стене, и смотрела на мужа. — У него договор. Он прописан там. Ты — его законный опекун и кормилец. Ты подписал. За беляши.
— Ленка, не бросай меня! — взвизгнул Витя, хватая её за край домашнего халата. — Я не умею варить борщ! Я только есть умею!
Лена посмотрела на мужа. На его трясущиеся щеки. На его живот, который он старательно наедал четыре года, предавая их общие цели. Потом посмотрела на содрогающуюся от ударов дверь, за которой бушевал голодный Аркадий.
Ей захотелось схватить сумку и убежать. В отель, в другую страну, на другую планету. Но она посмотрела на Витю, жалкого, раздавленного своей же жадностью, и поняла, что не сможет. Это был ее крест. И теперь — их общий цирк.
Она глубоко вздохнула, поправила прическу и взяла Витю за холодную, потную руку.
— Вставай, «батя», — сказала она неожиданно твердым голосом. — Пойдем знакомиться с сыном.
— Ты с ума сошла? — прошептал Витя.
— У нас нет выбора. Ты любишь покушать? Аркадий тоже любит. Теперь у тебя будет отличная компания и стимул научиться готовить. Бартер, помнишь? Ты ему — борщ ведрами, он тебе — уроки выживания. А я прослежу, чтобы вы друг друга не съели.
Она решительно повернула замок. Дверь распахнулась.
— Аркадий? — с ледяной вежливостью светской львицы произнесла Лена, глядя снизу вверх на гиганта. — Проходите. Мы вас заждались. Папа как раз мечтал угостить вас... паровой брокколи.
Аркадий замер, переваривая информацию. Потом широко улыбнулся, показав два ряда золотых коронок, и шагнул внутрь, мгновенно заполнив собой прихожую и вытеснив весь воздух.
— Брокколи? — переспросил он, и его взгляд упал на трясущегося Витю. — Ну ты, батя, юморист. А ну, показывай холодильник, будем ревизию наводить. Я после казенных харчей привередливый стал.
Лена и Витя переглянулись. В глазах мужа читалась паника, в глазах жены — обреченность и странный азарт.
Впереди их ждала очень долгая, насыщенная жизнь. И диета Вити, судя по аппетитам нового жильца, теперь начнется по-настоящему и неизбежно.
На кухне гремел посудой Аркадий, инспектируя пустые полки. Витя стоял, вжавшись в стену, и судорожно гуглил «рецепт борща из ничего». А Лена молча достала из шкафа ту самую мельхиоровую ложку и протянула её мужу.
— Держи, — сказала она. — Тебе она теперь нужнее. Обороняться будешь.
Витя взял ложку, как оружие. Битва за еду только начиналась, но теперь правила диктовал не он.
2 часть рассказа читайте тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.