Она произнесла это, глядя куда-то в сторону, в окно, где медленно падал ноябрьский снег. Слова прозвучали тихо, почти буднично, как будто она говорила о планах на ужин.
— Мы с отцом переписываем квартиру на меня.
Вера Петровна замерла с салфеткой в руке, которую только что собиралась сложить. Слово «мы» прозвучало особенно звонко. Мы. Ее муж Александр и ее дочь Катя. Один фронт.
— Как… переписываете? — переспросила она, не узнавая собственный голос.
— Ну, так. Оформляем дарственную. Папа согласен, — Катя в итоге отвела взгляд от окна и посмотрела на мать. В ее глазах не было ни вызова, ни злорадства. Была какая-то усталая, холодная решимость, как у хирурга перед сложной операцией. — Чтобы потом не было проблем с наследством. И чтобы ты не вздумала продавать или еще что. Это наша семейная жилплощадь.
«Наша семейная» — это значило «Катина». Александра, ее мужа, она уже не считала за своего. Вера Петровна медленно опустила салфетку на стол. Она вспомнила, как двадцать пять лет назад они втроем, молодые и счастливые, получили ключи от этой самой трешки в новенькой хрущевке. Как Катя, маленькая, пухленькая, бегала по голым бетонным полам и кричала — «это моя комната!». Да, это была ее комната. А теперь она забирала все.
— Где папа? — спросила Вера, и голос прозвучал неожиданно твердо.
— В своей комнате. Ждет нотариуса, — Катя пожала плечами. — Не устраивай сцен, мама. Все цивилизованно.
«Цивилизованно». Значит, договорились за ее спиной. Пока она вчера ходила в поликлинику за своими таблетками от давления.
Вера Петровна встала из-за стола. Она не пошла в комнату к мужу. Она повернулась и медленно прошла в свою спальню, закрыв за собой дверь. Не для того, чтобы плакать. Ей нужно было подумать. Вспомнить, как все дошло до этой точки.
Все началось не вчера. Зародыш этого «мы» появился год назад, когда Александр вышел на пенсию и впервые серьезно заболел — микроинсульт. Вера выхаживала его, как младенца, возила по врачам, готовила диетическое. А Катя, их успешная дочь-адвокат, приезжала раз в неделю, привозила дорогие фрукты и вела долгие беседы с отцом наедине. Вера тогда только радовалась — дочь беспокоится, сближается с отцом.
Потом, после выписки, Александр изменился. Стал раздражительным, придирчивым. Как будто на пенсии и после болезни в нем проснулась обида на всю жизнь. Он все чаще повторял фразы, звучавшие чужим, Катиным голосом, «ты никогда меня не понимала», «все важные решения принимал я», «эта квартира, плод моих трудов».
— Папа просто боится, — объяснила как-то Катя, поймав встревоженный взгляд матери. — Боится, что ты его бросишь, если он станет совсем немощным. Или… того хуже. Нужно его успокоить.
— Как успокоить? Я же с ним сорок лет!
— Документально, мама. Нужно дать ему чувство защищенности.
Вера тогда отмахнулась. А зря.
Оглядываясь назад, Вера понимала — трещина прошла через всю их семейную жизнь. Александр был талантливым инженером, но с тяжелым характером. Он ревновал ее к успехам на работе (она была главным бухгалтером в небольшой фирме), к подругам, даже к вниманию, которое она уделяла маленькой Кате. Он хотел быть центром вселенной. А Вера, уставшая от его тирании, все больше уходила в работу и в дочь. Она отдавала Кате все лучшее — платья, поездки на море, образование. Сама ходила в старых костюмах, откладывая на «будущее дочери». Она строила с дочерью тот союз, которого не было с мужем. И, кажется, построила слишком хорошо.
Катя выросла практичной, расчетливой, холодноватой. Она научилась ловко лавировать между родителями, извлекая пользу от обоих. От отца — восхищение ее умом и целеустремленностью. От матери — бесконечную заботу и поддержку. И где-то в глубине, Вера всегда чувствовала, что дочь считает ее слабой. Слабой, потому что та терпит. Потому что не ушла. Потому что «прощает».
Надежда, ироничная и горькая, пришла оттуда, откуда ее не ждали. Через два дня после объявления о дарственной, когда в квартире витало ледяное молчание, раздался звонок в дверь. На пороге стояла Людмила Степановна, их соседка снизу, женщина с цепким умом и острым языком, с которой Вера когда-то пережила все соседские войны, а потом неожиданно подружилась.
— Вера, ты как? — Людмила Степановна, не дожидаясь приглашения, шагнула в прихожую и внимательно посмотрела на подругу. — Ты вся серая. И Катька твоя в подъезде с каким-то щеголем в костюме встречалась, на нотариуса смахивает. Беда?
И Вера, которой всегда была свойственна гордость и нежелание выносить сор из избы, не выдержала. Она рассказала все. Про дарственную, про заговор, про чувство полного предательства.
Людмила Степановна слушала, не перебивая, хмуря свои густые брови.
— Дура, — лаконично подвела она итог. — Прости за прямоту. Всю жизнь дура. Мужа баловала, дочь на голову посадила. А теперь удивляешься. Но реветь поздно. Действовать надо.
— Что делать? Они все уже решили.
— Они-то решили. А ты — нет. Юрист у тебя есть?
— Катя юрист.
— Врага за защитника не принимают. У меня племянник, хороший парень, практикует. По семейному, наследственному. Не звезда, но честный. Хочешь, поговорю? Хоть консультацию получишь, чтобы понимать, на каком ты свете.
Это было похоже на соломинку. Но Вера ухватилась за нее. Да. Хочу.
Консультация у племянника Людмилы Степановны, молодого юриста по имени Сергей, прошла на следующий день в его скромном офисе. Сергей, выслушав Веру и просмотрев копии документов на квартиру (к счастью, они были у нее), тяжело вздохнул.
— Вера Петровна, если дарственная будет оформлена, вы окажетесь в крайне уязвимом положении. Вы теряете право собственности. Проживать сможете, но вас могут в любой момент… попросить. Особенно если ваша дочь станет единоличной собственницей. Ваш муж, как даритель, прав тоже не имеет. на самом деле, вы становитесь гостьей в своей квартире.
— Но он же мой муж! Она моя дочь! — слабо воскликнула Вера.
—По документам, нет, мягко сказал Сергей. — Там только собственник. И если отношения испортятся… Вы говорите, у вас есть вклад в банке?
— Есть. Небольшой. На похороны, — с горькой усмешкой сказала Вера.
— Снимите его. Прямо сейчас. И откройте на свое имя в другом банке. Потому что следующее, что они сделают — попросят эти деньги «на лечение отцу» или «на уплату налогов за квартиру». Это стандартная схема.
Выйдя из офиса, Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она думала, что столкнулась с жадностью. А столкнулась с холодным, расчетливым уничтожением ее прав, ее безопасности. Ее же дочь выстраивала против нее юридическую крепость.
Она шла домой медленно, и в груди вместо паники начало разгораться что-то новое — яростное, незнакомое чувство. Она не была юристом. Но она была бухгалтером. Она сорок лет сводила дебет с кредитом, искала ошибки в отчетах, балансировала цифры. И сейчас в ее жизни образовался чудовищный дисбаланс. Ей предъявили счет. Пора было выставлять свой.
Дома ее ждали. За столом сидели Александр, Катя и незнакомый мужчина в очках — нотариус. На столе лежали бумаги.
— Мама, садись, — сказала Катя без предисловий. — Сейчас все подпишем и узаконим.
Вера Петровна не села. Она осталась стоять, опершись спиной о косяк двери.
— Нет, — сказала она четко.
В квартире повисла тишина. Александр смотрел на нее с немым удивлением. Катя нахмурилась.
— Мама, не начинай. Все решено.
— Решено — кем? — спросила Вера. — Меня в решение не ставили. Я против.
— Твое мнение не есть, — холодно отрезала Катя. — Квартира приватизирована на папу. Он собственник. Он и решает.
— Мы прожили в браке больше тридцати лет. Это наше совместно нажитое имущество, — произнесла Вера, слово в слово повторяя фразу Сергея. — Для отчуждения требуется мое нотариальное согласие. Которого у вас нет. И не будет.
Катя остолбенела. Она явно не ожидала таких слов от матери. От матери, которая «ничего не понимает в этих делах».
— Папа, скажи ей, — Катя повернулась к отцу.
Александр заерзал на стуле, его лицо покраснело.
— Вера, не позорься… Мы же для общего блага…
— Для чьего блага, Саша? — спросила она, глядя на него впервые за многие годы не с мольбой или раздражением, а с холодным, бухгалтерским прищуром. — Для блага дочери, которая выставит тебя отсюда, как только получит бумагу? Тебя, больного, беспомощного? Ты уверен, что она будет за тобой ухаживать, как я? Или наймет самую дешевую сиделку, а сама будет сдавать твою комнату?
Александр побледнел. Катя вскочила.
— Мама, как ты смеешь!
— Я смею, потому что вижу цифры, — голос Веры дрогнул, но она взяла себя в руки. — Цифры по твоим счетам, дочь. По тем деньгам, что ты брала у нас «на бизнес». Которые мы тебе простили. Цифры по моим нервам и здоровью. Баланс не сходится, Катя. Сделку отклоняю.
Нотариус тихо собрал свои бумаги, пробормотав что-то о «семейном соглашении». Катя, багровая от злости, хлопнула дверью в свою комнату. Александр сидел, опустив голову, маленький, сморщенный, вдруг понявший что-то очень важное.
В ту ночь Вера не спала. Она не чувствовала победы. Она чувствовала ледяное опустошение. Но утром, выходя на кухню, она увидела на столе ключи. Свои ключи. Александр молча сидел, уставившись в стол.
— Я… я не думал, что она… — он с трудом выдавил из себя.
— Думал, — поправила его Вера. — Просто думал, что тебя это не коснется.
Он не нашелся, что ответить. Это молчание и было ее главной наградой. Не его раскаяние, которого, скорее всего, и не было. А его страх. И ее собственная, только что обретенная сила. Сила сказать «нет».
Отношения с Катей превратились в ледяное перемирие. Она перестала приезжать. Звонила только отцу. А через месяц прислала длинное письмо по электронной почте. Юридически выверенное, с цитатами из законов. Суть была проста — поскольку Вера «противодействует разумной воле отца и ухудшает его моральное состояние», Катя намерена пойти в суд с иском о признании отца недееспособным. Чтобы затем, как законный представитель, распорядиться имуществом «в его интересах».
Вера распечатала это письмо. Она взяла его, письмо от родной дочери, где та называла ее по имени-отчеству, и пошла в комнату к Александру. Она положила листок перед ним.
— Читай.
Он прочитал. Его руки затряслись.
— Она… она не могла…
— Могла. Ты для нее теперь не отец. Ты — препятствие. И больной, которого можно объявить сумасшедшим. Поздравляю, Саша. Ты воспитал себе достойную смену.
Александр поднял на нее глаза. В них был настоящий, животный ужас. Ужас человека, которого предали его же оружием.
— Что… что делать? — прошептал он.
— Бороться, — сказала Вера. — Но уже не друг против друга. Против нее. Ты готов подписать у нотариуса отказ от намерения дарить квартиру? И завещание, где ты оставляешь ее нам с тобой в равных долях?
Он кивнул, не раздумывая. Впервые за сорок лет он слушался ее беспрекословно. Не из любви. Из страха.
Они подписали бумаги неделю спустя. Вера настояла на своем нотариусе, том самом, к которому направил ее Сергей. Катя, узнав об этом, прислала единственную смс — «Вы пожалеете».
Вера удалила сообщение.
Сегодня, спустя месяц после той сцены с объявлением о дарственной, Вера Петровна стояла в своей спальне и укладывала в чемодан теплые вещи. Не все. Самые необходимые.
В дверь постучали.
— Войди, — сказала она.
На пороге стоял Александр. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Ты… уезжаешь?
— Ненадолго. К Людмиле Степановне. У нее свободная комната, снимать буду. Мне нужно побыть одной.
— А я? — в его голосе послышалась та самая детская обида, которая когда-то раздражала ее.
— Ты остаешься здесь. В своей квартире. Как и хотел. Жди, когда дочь навестит.
Она щелкнула замками чемодана, подняла его. Он оказался легче, чем она думала.
— Я… я могу передумать. Насчет завещания, — слабо сказал он, в последней попытке вернуть контроль.
Вера Петровна посмотрела на него, на этого человека, с которым прожила всю жизнь. И впервые не почувствовала ни боли, ни злости. Только легкую, леденящую пустоту.
— Делай как знаешь, Саша, — сказала она совершенно спокойно. — Это теперь твои решения. И твои последствия.
Она взяла чемодан и вышла из комнаты, не оглядываясь. Дверь в квартиру закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.