— Где ты шляешься? Мои родные собрались, а стол не накрыт! — орал безработный муж в новогоднюю ночь, голос его рвался сквозь щёлку под дверью, будто вырванный из глотки всполохом гнева.
Но он не догадывался, что я не собиралась приходить.
Я сидела в машине, укрытая в пушистом платке, с чашкой горячего чая в руках. За окном падал мелкий снег, легкий, как пепел прошлых надежд. Город уже спал — или делал вид, что спит. Только редкие фонари мигали в ответ на праздничные огни, люди уже стучали тарелками, звенели бокалами и смеялись чужие голоса. А дома меня ждали те, что никогда не спрашивали, устала ли я. Те, кто считал ужин само собой разумеющимся, как электричество или водопровод.
Я сделала глоток. Чай был терпким, с имбирём — как моё решение. Оно вызрело не сегодня. Не вчера. Оно зрело годами, пока я стояла у плиты в день свадьбы его сестры, пока я стирала пятна с его рубашек, пока его мать смотрела на меня с таким видом, будто я — не жена, а прислуга, набранная на рынке. Я устала кормить его родных. А в благодарность я для них была покорной овцой. Им даже в голову не приходило, что овца может укусить.
Двенадцать лет назад я пришла в этот дом с чемоданом, букетом и глупой верой в то, что любовь всё исправит. Он тогда улыбался. Говорил, что я — его единственная. Что его семья примет меня как родную. Что мы будем смеяться над жизнью, а не друг над другом.
Первый звоночек прозвенел уже на похоронах моей бабушки. Я получила наследство — пять миллионов рублей. Не состояние, но и не копейки. Он не поздравил. Он спросил: «А сколько дашь моей маме? Она же, считай, твоя мать теперь». Я тогда промолчала. Но с того дня началась война. Не открытая — тихая, едкая, вполголоса за спиной: «Она жадная», «Не понимает, что в семье всё общее», «Хочет всех выгнать из дома». А я всё терпела. Ведь я верила: если я буду хорошей женой, хорошей невесткой, хорошей хозяйкой — они оценят. Дура.
Он не работал уже пять лет. Говорил, что ищет «свое дело». На деле — спал до обеда, играл в онлайн-казино, а вечером требовал ужин. Всё — за мой счёт. Мои сбережения, мои инвестиции, мои ночные бухгалтерские расчёты. А когда я однажды спросила, когда он начнёт зарабатывать, он посмотрел на меня так, будто я обозвала его предателем.
— Ты что, считаешь, что я тебе обязан? — фыркнул он. — Я здесь глава семьи!
А его мама, сидя за столом, добавила с пафосом:
— Мужчина — опора. А ты должна быть рядом, а не требовать.
Я улыбнулась. Молчала. Но в тот день я впервые пошла к нотариусу. Переписала всё, что могла, на имя своей матери. У неё в деревне дом — современный, уютный, с садом и теплыми печами. Там я и спрятала свое будущее.
Новый год. Традиционно — его родные. Его тёти, дяди, двоюродные братья, бабушка с тростью и вечным укором в глазах. И я — повар, уборщица, официантка, психолог и кассир в одном лице. В прошлом году я упала в обморок после того, как накрывала на 20 персон. Никто не заметил. Просто сказали: «Пусть отлежится, а мы поедим».
А в этом году… в этом году я не пришла.
Я заранее всё подготовила. Купила билет на поезд в другой город. Забронировала уютный номер в маленькой гостинице у озера. Положила в сумку паспорт, ключи от сейфа, флешку с документами и фотографию бабушки — единственной, кто верил в меня.Села в машину и поехала на вокзал.
В десять вечера телефон завибрировал. Не один раз. Десятки. Сообщения сыпались как град:
> «Где ты?»
> «Ты с ума сошла?»
> «Стол не накрыт!»
> «Ты должна быть здесь! Это твой долг!»
> «Ты предала семью!»
Особенно ярко блистала надпись от свекрови: «После всего, что мы для тебя сделали…».
Я усмехнулась. Да, «сделали». Принесли грязные тапки в мой дом, потребовали, чтобы я вымыла их, и ушли, даже не сказав «спасибо». Попросили занять денег на отпуск — и не вернули. А однажды его сестра сказала прямо: Мы терпим тебя только потому, что он так решил».
Хорошо. Пусть решают без меня.
В полночь я вышла из поезда. Снег хрустел под каблуками. Над головой — чистое звёздное небо. Пришла в гостиницу достала бокал, налила шампанского и подняла его в одиночестве.
— С Новым годом, Яна, — сказала я себе вслух. — С новой жизнью.
И в этот момент — как знак — телефон снова зазвонил. Но на этот раз — не он. Не они. Мама.
— Доченька, ты где? — голос был тревожный, но тёплый. — Ты дома?
— Нет, мама. Я уезжаю. Навсегда.
— Слава Богу, — выдохнула она. — Я уже ключи от твоей комнаты прогрела. И печку затопила. Приезжай. Здесь тебя ждут.
Я вернулась обратно на вокзал. Села в поезд ,он медленно тронулся с места.
Наутро он, наверное, обнаружил, что я забрала свои вещи. Что сейф пуст. Что банковские счета заблокированы. Что дом, купленный на *мои* деньги, больше на его. Он, конечно, закричит. Позвонит своим.
Его мать, наверное, скажет: «Она сошла с ума!»
Его сестра прошепчет: «Такая эгоистка!»
А он?.. Он, может, даже поплачет. Но не от боли. От потери удобства. Потому что теперь ему некому будет готовить. Некому будет платить за свет. Некому будет молча глотать его оскорбления.
Пусть живут сами.
Через неделю я получила повестку. Иск о разделе имущества. Он требовал «справедливой доли». Но судья, взглянув на документы — на чеки, выписки, договоры купли-продажи, показания свидетелей о побоях — лишь покачал головой.
— Господин Дмитрий, — сказал он с усталой иронией, — если вы не внесли ни копейки в содержание семьи, не имеете доли в квартире и даже не зарегистрированы по месту жительства — то на каком основании вы требуете имущество супруги?
Он вышел из зала с пустыми руками. А я — с новым штампом в паспорте.
Теперь я живу в деревне. Утром — прогулка с собакой. Днём — работа с документами. Вечером — чай с вишнёвым вареньем. Мама рядом. И никто не кричит: «Где ты шляешься?». Здесь меня не требуют. Здесь меня *ждут*.
Иногда мне приходят сообщения. Он пишет, что «осознал». Что «изменился». Что «не может без меня». Я не отвечаю. Потому что знаю: овцы не возвращаются в загон, из которого их гнали пинками.
Я больше не овца.
Я — волчица.
И у меня, наконец-то, есть свой дом.