Первый звоночек прозвенел за ужином в воскресенье. Оля, уставшая после долгой прогулки, накинула свой любимый мягкий кардиган цвета спелой вишни – уютный, немного поношенный, но невероятно удобный.
— Оленька, милая, — голос свекрови, Галины Петровны, прозвучал сладко, как сироп, но с отчетливыми кристалликами льда. — Ты же молодая, красивая девушка. Не стоит прятать такую фигуру в этих… мешках. Мой Сережа любит, когда на женщинах что-то элегантное.
Сергей, муж, оторвался от тарелки, недоуменно переведя взгляд с матери на жену.
— Мам, ну что ты. Кардиган нормальный.
— «Нормальный» — это не комплимент, сынок, — парировала Галина Петровна, поправляя идеально гладкую прическу. — Женщина должна украшать мужчину. Как думаешь, Оля?
Оля промолчала, просто потуже затянула полы кардигана. Она наивно полагала, что это разовая любезность. Ошибка.
Галина Петровна, овдовев, продала квартиру и «временно» переехала к молодоженам. «Временное» растянулось на полгода и превратило жизнь Оли в перманентный экзамен по домоводству, кулинарии и теперь – стилю.
Однажды, вернувшись с работы раньше мужа, Оля не нашла на привычном месте свои любимые рваные джинсы. Потом исчезла футболка с принтом любимой группы. В мусорном ведре во дворе она с изумлением обнаружила аккуратную стопку своей одежды. Сердце упало. Среди выброшенного был и тот самый вишневый кардиган.
— Галина Петровна! — голос Оли дрожал от возмущения, когда она ворвалась в гостиную. — Вы выбросили мои вещи?
Свекровь, не отрываясь от вязания, подняла на нее спокойный взгляд.
— Оля, дорогая, я просто помогла тебе с уборкой. Эти лохмотья были позором для нашего дома. Ты же теперь не студентка, а жена моего сына. Пора выглядеть соответствующе.
— Это мои вещи! Вы не имели права!
— Право? — Галина Петровна отложила спицы. — Я имею право на комфорт в доме своего сына. И он со мной согласен.
В этот момент вернулся Сергей. Оля, сжимая в руке спасенный кардикан, кинулась к нему.
— Сереж, твоя мать выбросила половину моего гардероба!
Сергей взглянул на мать, потом на взволнованную жену, и его лицо приняло привычное выражение уставшего миротворца.
— Оль, ну, может, мама и погорячилась, но… она ведь из лучших побуждений. У тебя и правда много этого… старья. Может, стоит обновить гардероб?
Оля отшатнулась, будто ее ударили. «Лучшие побуждения». Эти слова стали сиреной, оправдывающей любые вторжения.
Война перешла в горячую фазу на следующей неделе. Оля, стиснув зубы, купила на премию роскошный брючный костюм нежно-голубого цвета, цвета весеннего неба. Итальянская шерсть, идеальный крой. Это был не просто наряд, это был акт самоутверждения. Она надела его в субботу, собираясь на встречу с подругами.
— О, это уже лучше! — одобрительно кивнула Галина Петровна, но ее орлиный взгляд тут же выхватил детали. — Но, милая, голубой? Это цвет для юных девочек. И брюки… Настоящая леди должна носить юбки. Они подчеркивают женственность.
На следующий день костюма на месте не было. Оля обшарила всю квартиру, потом, с леденящим душу предчувствием, спустилась к мусорным контейнерам. Там, поверх пищевых отходов, лежал смятый голубой комок. Ее прекрасный, дорогой костюм.
Ярость, горячая и слепая, ударила в виски. Она влетела в квартиру, не в силах подобрать слов. Галина Петровна завтракала с Сергеем.
— Вы… Вы сумасшедшая! — выдохнула Оля, обращаясь к свекрови. — Это мои вещи! Новые! Вы совсем уже??
— Тут вопрос не денег, — холодно ответила Галина Петровна. — А хорошего вкуса. Я буду тебе его прививать, раз твои родители этого не сделали.
— Мама, это перебор, — попытался вставить Сергей, но голос его звучал слабо.
— Что перебор, Сереженька? Забота о твоем имидже? О твоем комфорте? — Она повернулась к Оле. — Если хочешь остаться в этой семье, научись одеваться прилично.
Оля повернулась и вышла, хлопнув дверью. Она плакала от бессилия в парке, понимая, что ее муж – не союзник, а нейтральная территория, которая всегда под каблуком у матери.
Последней каплей стало красное платье. Не алое, кричащее, а глубокое, благородное вино. Оля надела его на годовщину свадьбы. Платье делало ее королевой. Даже Сергей, увидев, присвистнул и обнял.
— Оля, — голос Галины Петровны прозвучал как похоронный звон. — Красное платье. Ты что, на панель собралась? Это цвет женщин легкого поведения. Сними немедленно. Позор на весь ресторан.
— Галина Петровна, сегодня наша годовщина, — сквозь зубы проговорила Оля. — И это мое платье. Мой выбор.
Наутро платья не было. Искать его в контейнере Оля не стала. Она стояла в пустом шкафу, где остались лишь скучные блузки и юбки-карандаши, купленные под диктовку свекрови, и чувствовала, как внутри что-то ломается. Гнев вымораживался, превращаясь в холодную, расчетливую решимость. Если они играют без правил, она ответит тем же.
Ее взгляд упал на тумбочку мужа. На нее он с гордостью клал свои дорогие швейцарские часы, подарок покойного отца – массивные, золотые, символ его статуса и главная мужская драгоценность. Часы, которые он обожал.
Идея оформилась мгновенно, кристально ясно и безжалостно.
На следующий день, дождавшись, когда Сергей уйдет на работу, а Галина Петровна отправится на свою бесконечную лавочку у подъезда, Оля действовала быстро. Часы лежали на своем месте. Она взяла их, положила в сумку и поехала в самый дорогой ломбард города. Оценщик, подняв бровь, назвал сумму, которая заставила Олю внутренне вздрогнуть. Она кивнула.
С этими деньгами она отправилась не в бутик, а в ателье самой строгой и дорогой портнихи в городе, о которой читала в глянцевых журналах. Заказала три платья и костюм. Не вульгарные, а безупречно сшитые, из тканей высшего качества, классического кроя, который никогда не выйдет из моды. Элегантность, доведенную до абсолюта. Ту самую, которую так проповедовала Галина Петровна, но в исполнении Оли.
Вечером, когда Сергей вернулся, первым делом потянулся к тумбочке. Его лицо помертвело.
— Часы? Оля, ты не видела мои часы?
Оля, примерявшая перед зеркалом одну из новых блузок (купленную уже в бутике на сдачу), обернулась.
— Часы? А, золотые? — спросила она с легкой, беззаботной улыбкой.
— Да! Куда они делись?!
— Я их заложила, — просто ответила Оля.
В комнате повисла гробовая тишина. Даже Галина Петровна, прибежавшая на шум, замерла на пороге.
— Ты… что? — Сергей не понимал.
— Заложила. Мне срочно понадобились деньги на новые вещи, — Оля плавно повернулась. — Твоя мать считает, что мой гардероб не соответствует статусу твоей жены. Она выбросила мой голубой костюм и красное платье. Очень дорогие вещи, между прочим. Мне нужно было срочно восполнить потери. А где взять деньги? Ты же сказал, что наши финансы общие? Вот я и взяла. То, что было под рукой. Твои часы.
— Ты сошла с ума! — взревел Сергей. — Это память об отце! Это…
— Это просто вещь, — перебила его Оля, и в ее голосе впервые зазвучала сталь. — Как мой костюм. Как мое платье. Просто вещь, которую можно выбросить или заложить, если того требуют «обстоятельства». Разве не так, Галина Петровна? Вы ведь учили: имидж дороже всего. Вот я и озаботилась имиджем. Дорого, да. Но, как вы сказали, деньги не пахнут.
Сергей смотрел на нее, на ее новую, безупречную блузку, на холодную ясность в ее глазах, и что-то в нем, наконец, перещелкнуло. Он обернулся к матери, лицо его было искажено не злостью на Олю, а внезапным, ослепляющим прозрением.
— Мама. Ты выбросила ее вещи? Дорогие вещи?
— Сереженька, она преувеличивает, я просто…
— Ты выбросила их в мусор? — его голос гремел, заставляя ее отшатнуться.
Галина Петровна попыталась встать в позу.
— Я делала это для тебя! Для твоего блага! Она одевалась как…
— МОЮ ЖЕНУ ТРОГАТЬ НЕЛЬЗЯ! — рявкнул Сергей так, что задрожали стекла. Он никогда не повышал голос на мать. Никогда. — Ее вещи – это ее вещи! Ее деньги – это ее деньги! А мои часы – это МОИ часы! Вы что, совсем берега попутали? Вы заложили часы моего отца, Оля?! Чтобы купить себе платья?!
— Нет, — спокойно ответила Оля. — Я заложила их, потому что ты позволил своей матери уничтожать мое имущество. Потому что ты встал на ее сторону, когда она перешла все границы. Ты не защитил меня. Теперь защищай свои часы. Или свою маму. Выбирай.
Сергей несколько секунд стоял, тяжело дыша. Он смотрел на плачущую теперь уже мать, которая пыталась что-то лепетать про «неблагодарного сына», и на свою жену – холодную, неприступную, в идеально сидящей одежде, которую он, по сути, оплатил самой дорогой для себя вещью.
— Вон, — тихо, но отчетливо сказал он матери.
— Что? — не поняла та.
— Вон из моего дома. Завтра же. Вы найдете себе квартиру. Я помогу с деньгами. Но жить здесь вы больше не будете.
— Сережа! Я же твоя мать!
— А это моя жена, — отрезал он. — И это наш дом. В котором больше не будет диктатов. Часы, — он повернулся к Оле, — ты выкупишь.
— На что? — спросила она. — Ты же сам сказал, у нас общий бюджет. А в нем, после покупки моих новых «достойных» вещей, пусто.
Сергей сжал кулаки, потом медленно разжал.
— Я возьму кредит. Выкуплю их сам. А ты… — он тяжело вздохнул, — ты вернешь то, что не носили. Из ателье. Мы не можем себе этого позволить.
Оля кивнула. Она добилась своего. Не вещами. Не деньгами. Она вскрыла гнойник, и это было больно, страшно, но необходимо.
На следующее утро Галина Петровна, сгорая от обиды, упаковывала чемоданы под ледяным молчанием сына. Оля наблюдала со стороны, в одном из своих старых, простых халатов. Битва за гардероб была выиграна. Но война за уважение и границы в их семье только началась. И первый, самый трудный шаг, наконец, был сделан. Не ею. Им.