Галина Петровна пила кофе. Не какой-нибудь растворимый суррогат из банки, а настоящий, зерновой, сваренный в машине за сто тысяч рублей. Она вообще любила красивые вещи, вкусную еду и ощущение собственной значимости. В её шестьдесят лет жизнь казалась удавшейся: просторная квартира, маникюр по расписанию, такси «Комфорт плюс» и сын Антон, который всё это оплачивал.
Антону было тридцать. Он работал в IT, получал неприлично много и был идеальным «кошельком на ножках». Галина Петровна искренне считала, что это её заслуга. Она же его родила? Родила. Вырастила? Ну, как могла. Значит, теперь он обязан обеспечивать ей старость уровня «люкс».
Единственным пятном на этом сияющем солнце была Лена.
Лена была «никем». Приехала из какого-то поселка, работала администратором в салоне, одевалась в масс-маркете и, по мнению Галины Петровны, совершенно не подходила её «золотому мальчику».
— Деревенщина, — фыркала Галина Петровна, разглядывая фото в соцсетях, где Лена с Антоном ели пиццу на лавочке. — Ни вкуса, ни стиля. Охмурила парня, хищница.
Вечер пятницы обещал быть томным. Галина Петровна ждала сына к ужину, заказав доставку из ресторана (готовить она не любила, да и зачем?).
Антон пришел вовремя. Но был он каким-то странным. Не уставшим, как обычно, а решительным.
— Мама, нам надо поговорить, — сказал он, даже не разуваясь.
Галина Петровна напряглась. Тон ей не понравился.
— Что случилось? Тебя уволили? — первое, что пришло ей в голову. Угроза финансированию — это страшно.
— Нет. Я переезжаю. Мы с Леной решили съехаться. Сняли квартиру поближе к моему офису. Вещи я заберу сегодня.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как тикают дорогие настенные часы.
Галина Петровна медленно поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул.
— Что ты сказал? — переспросила она ледяным тоном. — С этой... девкой?
— С Леной, — поправил Антон. — Мам, не начинай. Я тебя предупреждал. Мы встречаемся два года. Пора строить свою семью.
— Семью?! — Галина Петровна вскочила. — С этой нищенкой? Она тебе не пара! Она с тобой из-за денег, дурачок! Ей нужна московская прописка и твоя зарплата! А мать ты бросаешь?
— Я тебя не бросаю. Я просто переезжаю. Тебе шестьдесят, ты здорова, квартира у тебя есть.
— Квартира! — взвизгнула мать. — А жить я на что буду? А одиночество? Ты променял родную мать на какую-то подзаборную...
— Выбирай выражения, — жестко оборвал её Антон.
И вот тут Галину Петровну понесло. Она привыкла, что сын мягкий, податливый, всегда уступает, лишь бы мама не плакала. Она решила сыграть ва-банк.
Она встала в позу сахарницы — руки в боки, подбородок вверх.
— Значит так, Антон. Я терпела долго, но это край. Или я, или эта свиристелка! Выбирай сейчас же.
Антон посмотрел на неё. В его глазах не было страха, которого она ждала. Там была усталость.
— Мам, не ставь ультиматумов. Ты проиграешь.
— Я?! Проиграю?! — задохнулась она от возмущения. — Я тебя родила! Я ночей не спала! Если ты сейчас уйдешь к ней, к этой моли бледной, можешь забыть этот адрес! Я с тобой не разговариваю! На порог не пущу! И знать тебя не хочу, пока не одумаешься!
Она была уверена: сейчас он испугается. Сейчас бросит сумку, обнимет её, попросит прощения. Ну куда он денется от мамочки?
Антон молча прошел в свою комнату. Через десять минут он вышел с большой спортивной сумкой.
Он подошел к тумбочке в прихожей. Достал из кармана связку ключей от этой квартиры. И положил их на полированную поверхность. Дзынь.
— Я тебя услышал, мама, — сказал он спокойно. — Твой выбор. Прощай.
Он открыл дверь и вышел.
Галина Петровна стояла столбом. Она не верила своим глазам. Он ушел? Серьезно?
Она выскочила на лестничную площадку.
— Иди-иди! — крикнула она ему в спину, свесившись через перила. — Беги к своей юбке! Неделя! Даю тебе неделю! Приползешь прощения просить, когда она тебя оберет и выкинет! А я еще подумаю, пускать ли!
Дверь подъезда хлопнула.
Галина Петровна вернулась в квартиру, хлопнула дверью и налила себе вина.
— Ничего, — сказала она своему отражению в зеркале. — Перебесится. Голод не тетка. Прибежит как миленький.
Она не знала, что этот хлопок двери был звуком захлопывающейся крышки её финансового гроба.