— Сколько это будет продолжаться?
Марина стояла на кухне, вглядываясь в пустой вечерний двор за окном, и перебирала в памяти мелкие, едкие детали. Вначале это были просто необъяснимые снятия наличных: три тысячи там, пять здесь. Никита отмахивался: «Коллегам помог, они отдали наличкой», «На подарок тебе коплю, не смотри». Потом пропали вечера: задерживался на работе, уезжал якобы к другу в гараж. Телефон стал вещью в себе, всегда экраном вниз. А в его глазах поселилась какая-то новая, непроницаемая тень, где раньше читалась только усталость после смены.
Супруги жили душа в душу семь лет. Они строили этот общий мир: их уютная квартира, планы на ремонт, мечты о совместной поездке в горы. И теперь этот мир дал трещину, тонкую, но пронзительную, как лезвие.
— Никита, у нас снова мало денег на карте. Опять снимал? — спросила она вчера, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он, не отрываясь от телефона, буркнул:
— Я же говорил, дела. Не твое дело, Марин.
— Не мое дело? — она почувствовала, как по щекам пополз горячий румянец. — Мы ведем общий бюджет. Наши деньги.
— «Наши», — передразнил он с непривычной злостью. — Я тоже деньги зарабатываю. У меня могут быть расходы. Не контролируй.
Он встал и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Звук отозвался в ней долгой, ноющей болью.
И вот теперь, спустя день, он снова задержался. А Марина, протирая пыль в спальне, нашла под комодом чек из банкомата. Снятие двадцать тысяч. Сумма, которая заставила ее сердце замерзнуть. На что? Никита никогда не был транжирой. Его машина была скромной, одежда — простой. Он не пил, не играл. Значит, только одно. Кто-то. Та, кому нужны эти деньги, эти вечера, эти тайны. Имя вырвалось из самой глубины подозрений, как щепка из водоворота. «Маша». Она слышала его неделю назад.
Он разговаривал на балконе, думая, что она спит. Доносились обрывки: «…да, тяжело, но я должен…» и потом четко, ясно: «Маша… ей столько всего нужно». Голос был таким, каким он говорил с ней, Мариной, в самом начале — сдержанно-нежным, полным ответственности.
Марина села на кровать, сжимая в руке злосчастный чек. Холодная решимость сменила панику. Она не могла больше жить в этом тумане. Она должна знать.
Через день, когда Никита снова объявил о «встрече с другом», она была готова. Старая куртка, кепка, тенистый сквер напротив его офиса. Она видела, как он вышел, сел не в свою машину, а в такси. Ее сердце колотилось так, что казалось, его слышно на весь квартал. Она поймала следующую машину.
— Просто следуйте за тем желтым такси, пожалуйста, — сказала она водителю, голос звучал будто со стороны.
Такси привезло его не в ресторан и не в гламурный квартал, а в старый, спальный район на окраине. Никита вышел у невзрачной пятиэтажки, огляделся и быстро скрылся в подъезде. Марина, дрожа, вышла из машины. Она присела на лавочке у детской площадки, пустой в этот час. Прошло двадцать минут. Дверь подъезда открылась.
Он вышел не один. Рядом с ним шла девочка лет десяти-двенадцати. У нее были светлые волосы и знакомые, до боли знакомые глаза. Никитины глаза. Взгляд, форма, разрез. Марина затаила дыхание. Девочка что-то говорила, улыбаясь, а Никита слушал, положив руку ей на плечо. Этот жест — покровительственный, отеческий — был таким естественным, таким непривычным для него. Он купил ей в ларьке сок, они еще немного постояли, разговаривая. Потом он обнял ее за плечи, помахал на прощание и зашагал к остановке. Лицо его было озабоченным, но спокойным. Умиротворенным.
Марина не следила больше. Она вернулась домой, будто во сне. Она сидела в темноте, когда Никита вернулся. Он включил свет в прихожей и вздрогнул, увидев ее.
— Ты чего в темноте сидишь? Не спишь? — спросил он, стараясь говорить как обычно.
— Кто такая Маша, Никита? — выдохнула она, не в силах больше сдерживаться. Голос был тихим и хрупким.
Он замер. Вся его поза вытянулась, будто от удара током. Знакомое напряжение, злоба на лице сменились сначала паникой, а потом тяжелой, всепоглощающей усталостью.
— Ты следила за мной, — не спросил, а констатировал он.
— Да. Я видела вас вместе. У нее твои глаза. Она твоя дочь, да?
Он молчал, глядя в пол. Потом тяжело вздохнул и опустился на стул напротив.
— Да. Моя дочь. Ее зовут Маша. Одиннадцать лет. Почти двенадцать.
Тишина в комнате стала густой, как сироп. Марина чувствовала, как рушатся все ее представления об их жизни.
— Рассказывай, — попросила она, и в этом одном слове была вся ее боль, вся ярость и вся надежда на чудо, на объяснение, которое все исправит.
— С Ирой, моей бывшей, мы расстались задолго до тебя, — начал он монотонно, не глядя на нее. — Расстались плохо. Я был молодой, глупый, думал только о себе. Она уехала в другой город. А через несколько месяцев я узнал от общего знакомого, что она… что она тогда была беременна. Я попытался найти ее, но она оборвала все контакты. Сказала, что не хочет меня видеть, что справится сама. Я… я отступил. Мне было стыдно, но я испугался этой ответственности. Потом встретил тебя, и жизнь пошла дальше. Я почти забыл.
Он замолчал, теребя шов на джинсах.
— Почти. А три месяца назад мне позвонила Ира. Голос у нее был другой, сломанный. Она извинялась, плакала. Оказалось, у Маши врожденный порок сердца. С детства проблемы, но сейчас стало хуже. Нужна дорогая операция, реабилитация. Ира одна, денег нет. Она просила помощи. Не для себя. Для дочери. Для моей дочери, о которой я даже не знал.
— Почему ты не сказал мне? — прошептала Марина. — Сразу? Почему все это втихаря?
— Я испугался! — выкрикнул он, наконец поднимая на нее глаза. В них бушевала буря: вина, страх, отчаяние. — Испугался твоей реакции. Мы с тобой хотели своего ребенка, у нас не получалось… А тут явилась взрослая дочь от другой женщины. Испугался, что ты не поймешь. Что ты уйдешь. И еще… мне было чертовски стыдно, Марин! Стыдно, что я бросил их тогда. Стыдно, что я все эти годы жил спокойно, пока они боролись. Я хотел хоть как-то это исправить. Отдать деньги, помочь. Встречаться с ней, пока она здесь на обследовании. Она… она хорошая. Тихая.
Умная. Мне хотелось хоть чуть-чуть побыть для нее отцом. Но я не знал, как тебе в этом признаться.
— Ты думал, ложь и тайны — это лучше? — голос Марины сорвался. — Ты думал, я не замечу, как ты пропадаешь, как из нашего общего счета исчезают деньги? Ты думал, я не буду подозревать самое худшее?
— Я надеялся все уладить сам и как-нибудь… как-нибудь потом все рассказать, — он безнадежно махнул рукой. — Глупо. Я знаю, что глупо. Но я зашел слишком далеко, чтобы остановиться. Я не мог бросить Машу сейчас, когда ей так нужна помощь.
— А мне? — спросила Марина, и по ее щекам потекли горячие слезы. — А мне ты не нужен был? Честным? Мне, твоей жене, с которой ты делил жизнь семь лет? Ты не доверял мне. Ты выбрал тайну. Ты построил между нами целую стену из полуправд и ночных звонков. Каждый твой вздох, каждое твое «не твое дело» — это был кирпич в этой стене.
— Я прошу прощения, — сказал он глухо. — Я все объясню. Все деньги верну в наш бюджет. Можешь контролировать. Я познакомлю тебя с ней…
— Нет, Никита.
Этот тихий, но твердый ответ прозвучал, как приговор. Он посмотрел на нее, не понимая.
— Что «нет»?
— Нет, я не смогу, — Марина встала, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Ее тело больше не дрожало. Внутри была только ледяная, беззвучная пустота. — Я не смогу это принять. Не потому что у тебя есть дочь. Боже, если бы ты пришел и сказал мне три месяца назад… Мы бы справились вместе. Помогли бы. Я бы попробовала понять. Но ты солгал. Ты систематически, месяцами меня обманывал. Ты смотрел мне в глаза и говорил, что все в порядке. Ты заставлял меня чувствовать себя сумасшедшей, ревнующей к призраку. Ты отстранился. А доверие… оно как фарфоровая ваза. Можно склеить осколки, но трещины будут видны всегда. На свету, под любым углом. Я буду смотреть на тебя и видеть не того человека, с которым делила жизнь, а того, кто мастерски его изображал, пока водил на свидания свою тайную дочь.
— Марина, давай попробуем… — он протянул к ней руку, но она отступила назад.
— Нет. Я не стану прощать. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь я пойму твои мотивы, но я не смогу это забыть. Я не смогу снова лечь спать рядом, не гадая, о чем ты молчишь на этот раз. Я ухожу.
Он не стал ее останавливать. Он просто сидел, сгорбившись, пока она собирала вещи в чемодан. Звук застежек и шагов по паркету был единственным, что нарушало гробовую тишину. Она брала только самое необходимое, оставляя позади фотографии в рамках, их общую кружку, вышитую им подушку.
На пороге она обернулась. Он все так же сидел на кухонном стуле, его сильная спина сгорблена под невидимым грузом.
— Помогай своей дочери, Никита. Она действительно ни в чем не виновата. Но твой путь ко мне теперь лежит не через тайны, а через честность. А я… я больше не верю, что ты на нее способен.
Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, а не громким хлопком. Это было даже хуже. Окончательно. Необратимо.
Марина шла по темной улице, тяня за собой чемодан. В груди была та самая ледяная пустота, но где-то очень глубоко, под слоями боли и обиды, шевелилось что-то похожее на жалость. К нему. К той девушке с его глазами. К себе. Но жалость — не цемент для разбитой вазы. Это просто холодный ветер, гуляющий среди осколков. А склеивать что-либо у нее не осталось ни сил, ни желания. Только тихая, неумолимая уверенность в своем решении, которое приносило не облегчение, а горькое, ясное спокойствие конца.