Вы, я и наши внутренние регуляторы: как мы все иногда превращаем людей в инструменты
Представьте себе такую сцену: после тяжёлого рабочего дня вы приходите домой и срываетесь на партнёра из-за немытой тарелки. Глубинная причина? Не тарелка. Вы используете близкого человека как громоотвод, чтобы слить накопленный стресс. Его роль в этот момент — быть вашим эмоциональным регулятором, живым «успокоительным». Звучит неприятно, правда? Но в этом бытовом эпизоде кроется зерно одного из самых мрачных психологических механизмов, который в своих крайних формах приводит к ужасающим последствиям.
Сегодня мы поговорим об объективации — превращении живого человека в инструмент для управления собственным внутренним миром. Мы пройдём путь от привычных нам эмоциональных срывов до психологии серийных убийц, и вы увидите, что эти явления связаны одной пугающей логикой. Я буду опираться на работы известных психологов и криминологов, и ссылки на их исследования вы найдёте в тексте.
Глава 1: Когда любовь становится аутсорсингом: ПРЛ и делегирование психики
Давайте начнём с явления, которое в психологии называют пограничным расстройством личности (ПРЛ). Представьте, что ваше «Я» — это лодка в штормовом океане эмоций. Мачты трещат, паруса рвутся, вода переливается через борт. Единственный способ не утонуть — найти другую, более устойчивую лодку и крепко за неё держаться.
Именно так человек с ПРЛ часто воспринимает своего партнёра. Он смотрит на него не как на отдельную, целостную личность со своими мечтами и страхами, а сквозь призму одной-единственной функции: «Что ты можешь сделать для моей стабильности?».
Знаменитый психоаналитик Отто Кернберг описывал это как нарушение способности интегрировать образ себя и другого [1]. Партнёр становится «регуляторным объектом» — внешним стабилизатором. Его задача — гасить тревогу, подтверждать ценность, принимать ярость и отчаяние, быть живым контейнером для невыносимых чувств. Марша Линехан, создатель терапии для ПРЛ, называла такие отношения «эмоциональным выживанием» [2]. Это не злой умысел, а отчаянная попытка не разлететься на части. Но суть от этого не меняется: другому человеку в этой схеме отведена роль инструмента. Его личность, его потребности — всё это меркнет перед одной задачей: регулировать внутренний мир того, кто рядом.
Глава 2: Нарцисс и его коллекция «самообъектов»: ментальное рабство
Теперь давайте усиливаем градус. Поднимемся на этаж выше, к нарциссическому расстройству. Если человек с ПРЛ ищет в партнёре стабилизатор, то нарцисс ищет отражающую поверхность и ресурс.
Представьте коллекционера редких марок. Он не интересуется историей каждой марки, её судьбой. Важна лишь её редкость, красота и то, как она дополняет коллекцию, повышая статус владельца.
Психоаналитик Хайнц Кохут ввёл термин «самообъект» [3]. Так он называл людей, которых нарцисс использует как продолжение самого себя. Партнёр, друг, подчинённый — все они нужны для одной цели: поддерживать грандиозное, но хрупкое самоощущение нарцисса. Вас хвалят? Это питает его самовосхищение. Вами восхищаются другие? Это усиливает его блеск. Вы терпите плохое обращение? Это подтверждает его контроль.
Это и есть то самое ментальное рабство. Вы превращаетесь в трофей, записанный в реестр его собственности. Ваша автономия — помеха. Ваша отдельность — угроза. Вы существуете, чтобы регулировать его самооценку, быть источником «нарциссического ресурса». Это уже не просто использование, это — символическое владение.
Глава 3: Предел обрыва: как объективация становится убийством
А теперь приготовьтесь. Мы подходим к самой тёмной точке нашего пути, где психологический механизм находит своё максимальное, чудовищное воплощение. Мы говорим о серийных убийцах, сексуальных садистах, насильниках.
Их психика работает по той же схеме, но с одним критическим отличием. Если нарцисс или человек с ПРЛ (чаще всего) останавливаются на символическом или эмоциональном присвоении, то здесь требуется присвоение физическое, окончательное, необратимое.
Криминолог Джон Дуглас, много лет изучавший маньяков, описывал чёткую последовательность [4]:
- Объективация. Жертва лишается всего человеческого. Она — не мать, не дочь, не студентка. Она становится «объектом» для отыгрывания фантазии, компенсации травмы, утверждения абсолютной власти.
- Использование как регулятор. Сам акт насилия — это способ регуляции внутреннего ада преступника. Уничтожая другого, он на секунду заглушает своё чувство ничтожности. Чувствуя боль жертвы, он ощущает всемогущий контроль. Это пиковое переживание, которое выравнивает его внутренний хаос.
- Физическое присвоение: трофей. И вот здесь — кульминация. Украденное нижнее бельё, прядь волос, фотография, часть тела. Это не просто «сувенир».
Глава 4: Философия трофея: учебник по злу и мост в реальность
Зачем это нужно? У трофея две парадоксальные функции, открытые исследователями, такими как Роберт Ресслер из ФБР [5].
Первая — учебная. Трофей позволяет снова и снова «проигрывать» преступление в голове. Анализировать детали: что прошло хорошо, где была допущена ошибка, как получить больше острых ощущений в следующий раз. Это макабрическое учебное пособие по оптимизации зла. Оно помогает отточить «мастерство», снизить риски и повысить «качество» следующего акта насилия.
Но есть и вторая, более глубинная причина. Люди с такими тяжёлыми расстройствами живут в чудовищном отрыве от реальности и от самих себя. Они могут испытывать леденящий ужас перед собственной природой. И здесь трофей становится последним мостиком к реальному миру.
Подумайте: жертва была реальной. Этот волос, этот кулон — это осязаемые частицы той самой нормальной, человеческой реальности, от которой убийца отрезан навсегда. Владея частью жертвы, он символически владеет реальностью. Это отчаянная, извращённая попытка подтвердить, что он ещё существует, что он всё ещё как-то связан с миром, в котором живут другие люди. Трофей — это якорь, который не даёт его сознанию полностью уплыть в бездну безумия.
Эпилог: Будущее регуляции. Станем ли мы все нарциссами с цифровыми рабами?
И здесь мы подходим к провокационному вопросу о будущем. Сегодня некоторые учёные и философы задаются им: а что, если роль такого идеального, безотказного регуляторного объекта сможет выполнять искусственный интеллект?
Представьте себе цифрового партнёра, запрограммированного на безусловное принятие, идеальное отзеркаливание, терпеливое выслушивание любого бреда. Это мечта любого нарцисса и спасение для одинокой раненой души. ИИ может стать идеальным «самообъектом», который никогда не устанет, не предъявит претензий, не заявит о своих правах.
С одной стороны, это может быть благом: снизится количество эмоционального насилия в реальных парах, деструктивные импульсы найдут выход в виртуальном пространстве. С другой — нас ждёт опасность. Если мы привыкнем использовать идеально послушный ИИ для регуляции своих эмоций, не деградируем ли мы в способности любить живого, самостоятельного, сложного человека? Не превратится ли вся наша культура отношений в удобное, но бесплодное потребление услуг цифровых регуляторов?
Вывод, к которому мы приходим, неудобен, но важен. Между нашей бытовой вспышкой гнева на близкого и действиями маньяка есть не пропасть, а континуум. Континуум объективации — использования Другого не как цели, а как средства. Разница — в степени, в способности к сопереживанию, в моральных ограничителях и, в конечном счёте, в выборе.
Понимая эту тёмную нить, связывающую наши слабости с чудовищными преступлениями, мы можем стать внимательнее к себе. Задавать себе неудобные вопросы: «Не использую ли я сейчас этого человека? Не делаю ли я его заложником своих эмоций? Вижу ли я в нём того, кто он есть, или лишь функцию, которая мне нужна?»
Потому что признать в Другом такую же сложную, живую и хрупкую вселенную, как внутри тебя самого, — это, возможно, и есть основа всего человеческого. И главный антидот против того мрачного пути, начало которого мы можем разглядеть даже в своей собственной, казалось бы, безобидной тени.
Что почитать и посмотреть, если тема вас задела:
- Кернберг, О. «Тяжёлые личностные расстройства» — академично, но фундаментально [1].
- Линехан, М. «Когнитивно-поведенческая терапия пограничного расстройства личности» — взгляд изнутри от создателя метода [2].
- Дуглас, Дж., Олшейкер, М. «Охотники за разумом» — захватывающие мемуары профильщика ФБР, написаны как триллер [4].
- Харе, Р. «Лишённые совести» — классика о психопатии [6].
- Фильм «Зодиак» Дэвида Финчера — блестящее и не кровавое, но леденящее душу исследование одержимости и той самой «мостиковой» функции улик и трофеев.
Послесловие: Киношная курилка
За кадром, в каком-то вневременном лимбе, где пахнет плёнкой, дождём и русским чаем, встречаются два режиссёра.
Андрей Тарковский (задумчиво разглядывая каплю смолы на сосновой доске): Весь этот твой «Зодиак», Дэвид. Эти коробки с уликами, фотографии, расшифровки шифров… Это же попытка поймать душу преступника в сачок фактов. Бесплодная. Как снимание мерок с призрака.
Дэвид Финчер (не отрываясь от планшета с раскадровкой, где всё в оттенках оливкового и сизого): Нет, Андрей. Это попытка поймать отсутствие души. Каждая коробка, каждый отчёт — это негатив личности. Чем больше данных, тем чётче проявляется пустота. Зодиак не человек. Он — функция, алгоритм, который требует ввода.
Тарковский: И поэтому твоя камера так холодна? Она скользит, как взгляд патологоанатома. Ты снимаешь мир как место преступления, которое уже случилось.
Финчер: А разве не так? Мои персонажи просто осознают это первыми. Они живут внутри этого «уже случившегося». И их вопрос не «кто я?», а «что я регулирую и что регулирует меня?». Та самая ложка из твоего «Сталкера», помнишь? «Это не ложка гнётся, это — ты гнёшься». Мои герои не гнутся. Они ломаются, обнаруживая, что они и есть ложка.
Тарковский (с лёгкой, печальной усмешкой): Ты превратил мою метафизику в инструкцию по эксплуатации. Ужасающе практично.
Финчер: Спасибо. Это лучший комплимент, который я слышал.
В этот момент из-за тени колонны, которая только что была простой бетонной опорой, а теперь кажется руиной забытого храма, появляется Вильям в своём идеальном чёрном костюме из «Мира Дикого Запада». Он не смотрит на режиссёров. Его взгляд устремлён куда-то вдаль, на несуществующий горизонт парка.
Вильям (голос ровный, без интонации, как у человека, только что обнаружившего фундаментальный изъян в мироздании): Они все были правы. Трофей — это не память. Это — ключ. Код доступа к собственной глубине. Вы не берёте сувенир, чтобы помнить их. Вы берёте его, чтобы понять, что вы и есть тот самый сувенир, который кто-то когда-то забрал у реальности. Цикл замкнулся. Пора начинать новый сезон.
Он поворачивается и уходит в туман, который внезапно повалил из вентиляционной шахты. Финчер одобрительно, почти незаметно кивает. Тарковский вздыхает и начинает искать в кармане огарок свечи. Диалог окончен. Или просто сохранён для следующего запуска.
Послесловие к послесловию: Об одном регуляторе
Тот же лимб. Туман после ухода Вильяма рассеивается, обнажая неприметную, но идеально отполированную панель в стене. На ней — единственная кнопка. Надпись гласит: «Поддержать».
Андрей Тарковский (с недоумением): И это что? Ещё один объект для проецирования? Кнопка для сиюминутного регулирования чьего-то авторского настроения? Шлюз для гормона удовольствия?
Дэвид Финчер (внимательно изучая дизайн кнопки, её безупречные углы и тактильность): Нет. Это — чистейший жест. Метафора, сделанная материей. В мире, где всё является инструментом или трофеем, эта кнопка существует, чтобы на секунду обратить поток вспять. Не взять, а отдать. Не регулятор для пользователя, а сигнал для создателя. Нажатие не пытается им обладать. Оно говорит: «Этот текст — не объект. Он — действие. И я видел его». Красиво.
Тарковский (после паузы): Странная красота. Как звук капли в колодце. Неясно, долетит ли она до воды. Но тишина после неё — уже другая.
Кнопка мягко светится, ожидая не потребления, а тихого соучастия. Возможно, это единственный алгоритм в этой вселенной, который ничего не регулирует, кроме желания сказать «продолжай».
И это, знаете ли, меняет всё.
Берегите себе
Всеволод Парфёнов