Ирина Петровна помешивала борщ с таким видом, будто варила не овощи с мясом, а колдовское зелье, призванное изгнать из квартиры злых духов. Духи, к сожалению, изгоняться не собирались. Они сидели на кухне за столом, хрустели огурцом и имели весьма конкретное воплощение в лице дочери Лены и зятя Виталика.
— Мам, ну ты пойми, — гундосил Виталик, выуживая вилкой из банки маринованный патиссон. — Это не просто машина. Это статус. Это мобильность. Это, в конце концов, инвестиция в будущее!
Ирина Петровна хмыкнула про себя. «Инвестиция в будущее». Красиво звучит. Почти как «вклад в МММ» в девяностых. Только там хоть бумажки давали, а тут — ржавое ведро с болтами, именуемое гордым словом «иномарка», да еще и десятилетней выдержки.
— Виталик, — спокойно сказала она, пробуя варево на соль. — У вас, простите, ипотека висит, как дамоклов меч. У Лены декрет через три месяца. Какая машина? Вы на бензин где деньги брать будете? У кота Мурзика в долг просить?
Мурзик, спавший на подоконнике, приоткрыл один глаз. Кредитовать зятя он явно не собирался. У него свои планы: сон, еда и ночное тыгыдык.
Лена тяжело вздохнула, поглаживая уже заметный животик.
— Мам, ну нам же тяжело будет с коляской по автобусам. А так — сел и поехал. В поликлинику, в парк... Мы же не просим подарить. Мы просим добавить. Всего-то двести тысяч. У тебя же есть. Мы знаем.
«Знают они», — подумала Ирина Петровна. Конечно, знают. Она, дура старая, сама проболталась, что премию годовую получила и на «черный день» отложила. Вот только «черный день» в ее понимании — это болезнь или, не дай бог, похороны, а не покупка подержанного «Форда» для зятя, у которого руки растут из того места, где у нормальных людей ноги заканчиваются.
— Двести тысяч — это не «всего-то», — отрезала Ирина Петровна. — Это деньги. Я их, между прочим, зарабатывала. Не на грядке они у меня выросли. И тратить их на ваши хотелки я не буду. Закройте сначала кредитку за ремонт, потом о машине думайте.
Виталик обиженно засопел. Лена поджала губы, став похожей на обиженную рыбу-каплю.
— Ну и ладно, — буркнула дочь. — Не дашь, так не дашь. Только потом не жалуйся.
Ирина Петровна тогда не придала значения этой фразе. Мало ли что ляпнет беременная женщина под влиянием гормонов? Может, ей мела захотелось или селедки с вареньем.
Жизнь текла своим чередом. Ирина Петровна работала главным бухгалтером в небольшой строительной фирме. Работа нервная, цифры, отчеты, налоговая, вечно орущий директор Пал Палыч, у которого давление скачет быстрее, чем курс доллара. Домой она приходила выжатая, как лимон в чае у скупого гостя.
Лена с Виталиком жили отдельно, в ипотечной «двушке», на первоначальный взнос которой, к слову, тоже добавила Ирина Петровна. Тогда это называлось «помощь молодой семье». Сейчас, видимо, это воспринималось как само собой разумеющееся, вроде восхода солнца.
Машину они все-таки купили. Взяли потребительский кредит под какой-то безумный процент. Приехали хвастаться. Виталик сиял, как начищенный пятак, Лена гордо восседала на переднем сиденье.
— Вот! — Виталик хлопнул по капоту серого седана. — Зверь-машина! «Тойота»! Легенда!
«Зверь» издал странный звук, похожий на предсмертный хрип туберкулезника, но Виталик сделал вид, что так и надо.
— Поздравляю, — сухо сказала Ирина Петровна. — Надеюсь, она ездит лучше, чем звучит.
— Ты просто завидуешь, мама, — фыркнула Лена. — Ты же всю жизнь на метро, вот и не понимаешь кайфа.
Ирина Петровна промолчала. Ей было о чем подумать, кроме «кайфа» стояния в пробках. Ей нужно было думать, как оплатить коммуналку за свою «трешку», купить лекарства от давления и при этом не помереть с голоду до зарплаты.
Время шло. Лена родила мальчика, назвали Артемом. Внук был чудесный: щекастый, крикливый, требовательный. Ирина Петровна растаяла. Покупала ползунки, памперсы, дорогие смеси (потому что у Лены пропало молоко на нервной почве — Виталик поцарапал «легенду» об забор).
Но вот незадача: работать и нянчить внука одновременно получалось плохо. А помощи молодым требовалось все больше.
— Мам, посиди с Тёмой, нам в магазин надо, — звонила Лена в субботу утром.
— Мам, забери Тёму к себе на выходные, мы устали, нам выспаться надо, — просила она через неделю.
Ирина Петровна не отказывала. Внука любила. Да и жалко их, дураков. Молодые, глупые. Но силы у нее были не казенные. Спина болела, давление шалило, а Тёмка весил уже прилично и требовал постоянного ношения на руках.
И вот наступил момент истины. Или, как говорят в кино, кульминация.
На работе у Ирины Петровны случился аврал. Годовой отчет, проверка аудиторов, Пал Палыч орет, бумаги летают. Она приходила домой в девять вечера и падала замертво.
А тут звонит Лена:
— Мам, слушай, мне надо в парикмахерскую и на маникюр. Запишись там к себе в график, завтра в двенадцать я Тёму привезу.
— Леночка, — устало выдохнула Ирина Петровна. — Я не могу завтра. У меня отчет. Я работаю.
— В субботу? — удивилась дочь.
— Да, представь себе. Бухгалтерия не знает выходных, когда налоговая дышит в затылок.
— Ну отпросись! Или возьми работу домой! Тёма спокойный, он поспит, а ты поработаешь.
Ирина Петровна представила эту картину: она с балансовым отчетом в одной руке, с погремушкой в другой, а на голове сидит Тёма и жует калькулятор.
— Нет, Лен. Не могу. Извини. Попросите свекровь, Антонину Сергеевну.
В трубке повисла тишина. Антонина Сергеевна была женщиной старой закалки, жила в деревне за сто километров и считала, что лучшая помощь детям — это мешок картошки раз в год.
— Мама, — голос Лены стал ледяным. — Ты что, не понимаешь? Мне надо. Я на человека не похожа. У меня корни отросли!
— А у меня нервы закончились, — парировала Ирина Петровна. — Лен, я работаю. Я зарабатываю деньги. В том числе и на подарки вашему сыну. Я не могу все бросить ради твоих ногтей.
— Ах вот как, — протянула дочь. — Значит, деньги важнее внука?
— При чем тут деньги? Я говорю о работе!
— А я помню, — зло сказала Лена. — Я все помню. Ты же нам тогда не дала денег на машину. Зажала. Сказала «сами крутитесь». Вот мы и крутимся. А теперь, когда тебе, может быть, стакан воды в старости понадобится, ты не удивляйся, если он пустым окажется.
Ирина Петровна опешила. Телефон чуть не выпал из рук.
— Что ты сказала?
— Что слышала! — рявкнула дочь. — Ты нам тогда с машиной не помогла, принцип включила. Вот и мы тебе с ребенком помогать не будем!
И бросила трубку.
Ирина Петровна села на пуфик в прихожей. В голове шумело. «Мы тебе с ребенком помогать не будем». Это как понимать? Это она им помогает с ребенком, а не они ей! Или Лена имела в виду, что они не будут давать ей возможность сидеть с внуком? Накажут её отсутствием внука?
Логика дочери была настолько искривленной, что напоминала ленту Мёбиуса — крутишь-вертишь, а все равно на одной стороне, и сторона эта — эгоизм.
«Значит, месть, — подумала Ирина Петровна, поднимаясь и идя на кухню ставить чайник. — Месть за то, что я не спонсировала покупку их автохлама. Ну что ж. Война так война».
Следующий месяц прошел в режиме радиомолчания. Лена не звонила. Ирина Петровна тоже гордость имела и первой не набивалась. Она спокойно сдала отчет, получила премию (ту самую, вторую часть, которую хотела потратить на новую коляску для Тёмы, более легкую и маневренную) и выдохнула.
Внезапно освободились выходные. Оказывается, когда не надо нянчить внука, можно сходить в театр. Можно выспаться до десяти. Можно просто лежать в ванной с пеной и книжкой, и никто не будет долбиться в дверь с криком: «Мам, Тёма покакал, где влажные салфетки?!»
Ирина Петровна даже помолодела. Коллеги заметили.
— Ирка, ты что, любовника завела? — подмигнула кадровичка Света. — Глаза горят, румянец...
— Ага, завела, — усмехнулась Ирина Петровна. — Зовут его «Покой и Воля».
Но долго наслаждаться свободой не пришлось. Спустя месяц с небольшим, в пятницу вечером, раздался звонок. Виталик.
— Ирина Петровна... здрасьте... — голос зятя был таким жалобным, что даже Мурзик, наверное, прослезился бы, если бы не был занят вылизыванием лапы.
— Здравствуй, Виталик. Что случилось? Машина сломалась?
— Хуже... То есть, и машина тоже... Кардан полетел. Но дело не в этом. Лена в больнице.
У Ирины Петровны сердце упало.
— Что с ней?
— Аппендицит. Острый. Увезли час назад. Прооперировали уже. Все нормально, но... Тёма. Я с ним один. Он орет. Есть не хочет. Спать не хочет. Я не знаю, что делать! Ирина Петровна, спасайте!
— А как же «мы тебе с ребенком помогать не будем»? — не удержалась она.
— Ну Ирина Петровна! — взвыл зять. — Ну какая помощь! Я вешаюсь! Он меня описал уже два раза, и смесь я просыпал на пол...
Ирина Петровна вздохнула. Злость ушла моментально. Осталась только усталая мудрость и понимание того, что, как ни крути, а семья — это не только радость, но и вот такие вот «описанные» ситуации.
— Ладно, — сказала она. — Диктуй адрес... А, тьфу ты, я же знаю адрес. Собирай вещи Тёмы. Памперсы, смеси, бутылочки, любимого зайца. Я сейчас приеду.
Она вызвала такси. Эконом, конечно, не «бизнес», чай не барыня. Пока ехала, думала: вот она, жизнь. Планируешь одно, получается другое. Хотела проучить, а едешь спасать.
В квартире молодых царил хаос, достойный кисти баталиста Верещагина. Только вместо павших воинов — разбросанные игрушки, грязные пеленки и перевернутая миска кота (у них тоже был кот, Барсик, который сейчас сидел на шкафу и в ужасе взирал на происходящее).
Виталик встретил тещу как освободителей Берлина. Бледный, взъерошенный, в футболке с пятном от детского пюре. На руках орал красный, как помидор, Тёма.
— Ох, мама... то есть, Ирина Петровна... Вы святая женщина!
Ирина Петровна молча забрала внука, умело перехватила его, покачала. Тёма, почувствовав родные, уверенные руки и знакомый запах «бабушкиных духов», удивился и замолчал.
— Марш в душ, — скомандовала Ирина Петровна зятю. — И приберись тут хоть немного. Стыдоба.
Виталик метнулся исполнять.
Следующие три дня Ирина Петровна жила у них. Виталик мотался в больницу к Лене (на автобусе, так как «легенда» стояла мертвым грузом во дворе, ожидая дорогостоящего ремонта), а она управлялась с внуком и хозяйством.
Сварила суп (нормальный, куриный, а не те пельмени, которыми питался зять). Отмыла плиту. Постирала гору белья.
Когда Лену выписали, квартира сияла, Тёма спал в кроватке, а на кухне пахло пирогами.
Лена вошла, бледная, слабая, держась за бок. Увидела мать, которая гладила распашонки под сериал.
— Мам... — тихо сказала Лена.
Ирина Петровна выключила утюг.
— Привет, страдалица. Как шов?
— Тянет... Мам, спасибо тебе. Виталик сказал, он бы тут с ума сошел без тебя.
— Сошел бы, — кивнула Ирина Петровна. — Он у тебя парень неплохой, но к быту приспособлен, как пингвин к полетам.
Лена села на стул, опустила голову.
— Мам, прости меня за те слова. Про машину и про помощь. Я дура была. Нервы, гормоны... и зависть, наверное. У Светки муж новую «Мазду» купил, а мы все пешком...
— Лена, — Ирина Петровна села напротив, взяла дочь за руку. Рука была холодной. — Машина — это железка. Сегодня есть, завтра сгнила. А семья — это когда ты можешь позвонить и сказать: «Мне плохо», и к тебе приедут. Даже если до этого вы поругались из-за денег. Понимаешь?
— Понимаю, — шмыгнула носом Лена. — А машина сломалась. Кардан...
— Знаю. Виталик жаловался.
— Ремонт дорогой...
— Дорогой, — согласилась Ирина Петровна. — Иномарка же. Статус.
Лена подняла на мать глаза, полные слез.
— Мам, нам кредит платить нечем будет в этом месяце. Виталику премию срезали. А я на больничном...
Ирина Петровна посмотрела на дочь. На её усталое лицо, на халат, который был ей велик после больницы. Вздохнула. Где-то в глубине души скреблась та самая жаба, которая душила её перед покупкой машины. Но сейчас жаба молчала. Потому что перед ней сидела не наглая потребительница, а её ребенок. Глупый, попавший в беду ребенок.
— Сколько там ремонт стоит? — спросила она деловито.
— Тридцать тысяч. Плюс запчасти. Около пятидесяти выйдет.
Ирина Петровна мысленно попрощалась с новой коляской для Тёмы. Старая еще ничего, колеса только смазать. И с новыми сапогами на зиму тоже попрощалась. Старые еще сезон отходят, если в ремонт сдать.
— Ладно, — сказала она. — Оплачу я ваш ремонт. Но с одним условием.
— С каким? — Лена аж просияла.
— Машину продаете. Гасите кредит, который взяли на её покупку. И покупаете что-то попроще, по средствам. Хоть «Ладу», хоть самокат. Чтобы без долгов. Хватит играть в богатых, Лен. Жить надо по средствам, а не по понтам.
Лена замялась.
— Но Виталик... он так любит эту машину...
— А Виталику скажи: или он ездит на том, что может содержать, или он ездит на автобусе. И еще скажи, что у тещи деньги не в тумбочке размножаются. Я не Рокфеллер, я бухгалтер.
В этот момент на кухню зашел Виталик, чистый, побритый, но с виноватым видом.
— Я всё слышал, — сказал он. Посмотрел на жену, потом на тещу. — Ирина Петровна права, Лен. Не тянем мы эту тачку. Она жрет больше, чем я. Вчера еще страховку посчитал... Продадим.
Ирина Петровна улыбнулась уголками губ.
— Вот и умница. А теперь садитесь есть. Пироги стынут. С капустой. Как вы любите.
Она наливала чай и думала, что, может быть, худой мир и лучше доброй ссоры, но иногда хорошая встряска — это единственное, что может вправить мозги на место. И еще подумала, что надо бы все-таки купить себе те сапоги. С кредитки. В конце концов, она тоже женщина, а не только функция по спасению утопающих в быту родственников. «Гулять так гулять», — решила Ирина Петровна, откусывая пирожок. — «Один раз живем. Главное, чтоб кардан не полетел».