Суббота начиналась не с кофе, а с осознания того, что ты выжила. Галина Николаевна открыла глаза и тут же их закрыла. Организм, измученный пятидневной гонкой под названием «сдача квартального отчета», посылал в мозг настойчивые сигналы бедствия. Позвоночник, казалось, за ночь зацементировался в форме знака вопроса, а ноги гудели так, будто Галина не в бухгалтерии сидела, а разгружала вагоны с углем.
В свои пятьдесят четыре она твердо знала две вещи: первое — здоровье не купишь, но поддерживать его стоит дорого; второе — тишина в доме ценится выше золота и биткоина вместе взятых.
Сегодняшний день должен был стать Днем Великой Лени. Муж, Витенька, еще вчера умотал на дачу закрывать сезон. У него там свой ритуал: обмотать яблони капроновыми колготками от зайцев, слить воду из бочек и пожарить прощальные шашлыки с соседом Петровичем под стопку «беленькой». Галина от поездки открестилась, сославшись на мигрень. Ей нужно было просто побыть одной. Лежать. Смотреть в потолок. И чтобы никто не дергал мамканьем, вопросами «где мои носки» и «что у нас на ужин».
Она с трудом оторвала голову от подушки, дошаркала до кухни, выпила стакан воды и вернулась на диван в гостиной. Блаженство. За окном промозглый ноябрь, серый, как штаны пожарного, а дома тепло, плед мягкий, и впереди целая вечность до вечера.
Но Вселенная, видимо, решила, что Галина Николаевна слишком многого хочет.
Идиллию разорвал звук, от которого у Галины обычно начинал дергаться левый глаз. Шаркающие, но уверенные шаги командора. Дверь в гостиную распахнулась не рукой, а, кажется, силой мысли, и на пороге возникла Изольда Карловна.
Свекровь жила у них вторую неделю. Официальная версия — «в моей квартире ремонт, рабочие меняют трубы, пыль столбом, у меня астма». Неофициальная, но всем понятная — Изольде Карловне стало скучно, и она решила осчастливить сына и невестку своим присутствием. Трубы, к слову, меняли один день, но «запах сварки» выветривался, по мнению маменьки, не меньше месяца.
Изольда Карловна была женщиной монументальной. В свои семьдесят восемь она сохранила осанку балерины, хватку бульдога и способность выносить мозг на профессиональном уровне. Сейчас она стояла в проеме, облаченная в свой «парадный» домашний халат с люрексом и драконами, а на голове возвышалась башня из седых буклей, залакированная до состояния пуленепробиваемости.
— Чего разлеглась? — голос свекрови прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Время два часа пополудни, люди уже полжизни прожили, а она валяется.
Галина медленно выдохнула, считая про себя до десяти.
— Изольда Карловна, у меня выходной. И давление скачет. Имею право в собственной квартире полежать бревном.
Свекровь фыркнула, поправляя массивную брошь на груди (дома она без броши не ходила — мало ли кто увидит).
— В собственной, скажите пожалуйста! Если бы не мой Витенька, мыкалась бы ты по съемным углам. Ладно, не время лясы точить. У меня к тебе дело государственной важности. Через час придут мои девочки.
— Какие девочки? — Галина приподнялась на локте, чувствуя неладное. «Девочками» Изольда называла своих подруг из клуба «Кому за 70 и кто все еще считает себя богемой».
— Алевтина, Зиночка и Лариса. Мы давно не собирались, решили устроить чаепитие. Вспомнить молодость, обсудить новости. Так что подъем, Галя. Вставай, накрывай на стол.
Галина села, растирая виски. В голове зашумело.
— Изольда Карловна, вы меня не предупреждали. У меня в холодильнике шаром покати. Суп вчерашний гороховый да котлеты, которые я Вите на понедельник нажарила. Чем я ваших дам кормить буду? Горохом?
Свекровь закатила глаза так картинно, что позавидовала бы любая актриса драмтеатра.
— Ой, не прибедняйся! Я видела, ты вчера вечером пакеты тащила. Из «Азбуки вкуса», не иначе, судя по пакетам. Я там углядела и рыбку красную, и сыр приличный, не этот твой «Российский», похожий на мыло, а с плесенью. И конфеты в коробке красивой. Вот все это и нарежешь.
Галина замерла. Рыба, сыр и конфеты действительно были. Она купила их на премию, которую выбивала три месяца. Это был ее «неприкосновенный запас» — награда самой себе за адский труд. Рыбку она планировала съесть сегодня вечером одна, под бокал вина и хороший сериал. Конфеты предназначались неврологу, к которому запись за полгода.
— Это не для гостей, — твердо сказала Галина. — Это мои продукты. Личные.
— Личные?! — Изольда Карловна всплеснула руками. — В семье нет ничего личного! Ты что, пожалеешь для матери мужа кусок рыбы? Позорище какое. В общем так. Доставай сервиз. Тот, с Мадонной. Салфетки тканевые, накрахмаленные. И давай-ка поживее. Будешь нас обслуживать.
Слово повисло в воздухе, тяжелое и липкое.
— Обслуживать? — переспросила Галина, чувствуя, как холодная ярость начинает вытеснять усталость.
— Ну а кто? Я, что ли, бегать буду с больными ногами? Я хозяйка вечера, я должна вести светскую беседу. А ты молодая, здоровая кобылица, тебе полезно. Чайку подлить, тарелочки поменять, салфетку упавшую поднять. Алевтина Петровна женщина статусная, она любит сервис. Всё, время пошло! У тебя час. Чтобы блестело все!
Свекровь развернулась и величественно уплыла на кухню инспектировать запасы, напевая «Главное, ребята, сердцем не стареть».
Галина осталась сидеть на диване. Внутри нее происходила химическая реакция: обида смешивалась с усталостью и превращалась в гремучую смесь под названием «Да пошло оно всё».
«Обслуживать, значит...» — подумала она, глядя на свои руки с аккуратным, но уже несвежим маникюром. — «Молодая кобылица... Статусная Алевтина Петровна...»
Она вспомнила, как в прошлом месяце Изольда Карловна «забыла» дома кошелек в аптеке, и Галина переводила ей пять тысяч на лекарства, которые потом увидела нераспечатанными на тумбочке. Вспомнила, как оплачивала коммуналку за квартиру свекрови, потому что «пенсия маленькая, а цены растут», хотя знала, что пенсия у Изольды, ветерана труда и вдовы полковника, побольше Галиной зарплаты.
— Сервис, говорите? — прошептала Галина. — Будет вам сервис. По системе «всё включено».
Она встала. Боль в спине чудесным образом прошла, уступив место злому азарту.
На кухне Галина действовала быстро и четко, как хирург на операции.
Первым делом она открыла холодильник.
Упаковка слабосоленой форели, нежная, маслянистая, стоимостью в полторы тысячи, полетела в самую глубь морозильной камеры. Сверху Галина завалила ее пакетом с замороженными куриными головами (для дворовых котов) и старой пачкой пельменей, которые слиплись в один ледяной ком еще при царе Горохе.
Сыр с голубой плесенью и баночка вяленых томатов отправились в ящик для овощей, надежно укрытые мешком с немытой картошкой и пакетом лука, с которого сыпалась шелуха.
Коробку дорогих конфет Галина просто сунула в свою сумку, стоящую в коридоре.
Затем началась фаза «Археология».
Галина полезла в дальний угол верхнего шкафчика. Там, за банками с крупой, хранилось наследие тяжелых времен.
Она извлекла пачку печенья «Юбилейное», открытую полгода назад. Печенье было мягким и пахло шкафом.
Нашла банку варенья из кабачков с апельсином, которое сварила три года назад в приступе хозяйственности. Никто его не ел, потому что на вкус оно напоминало сладкий клейстер.
Из хлебницы был извлечен батон «Нарезной», купленный позавчера. Он был еще не сухарь, но уже уверенно шел к этому статусу.
На стол был водружен сервиз «Мадонна».
Этот жуткий перламутровый набор с полуголыми нимфами подарили им на свадьбу тридцать лет назад. Пить из него было невозможно — чашки были неудобными, а позолота на ободках отдавала металлическим привкусом. Но для Изольды это был символ роскоши.
Галина расставила чашки.
В центр стола, прямо на полировку, она бухнула масленку с куском маргарина «Хозяюшка» (масла не оказалось, а маргарин остался от выпечки). Рядом легли ломти подсохшего батона, нарезанные толщиной в два пальца, как в солдатской столовой.
Варенье перекочевало в хрустальную вазочку, где выглядело как непонятная бурая субстанция.
Печенье Галина высыпала горкой на блюдце.
И финальный штрих. Чай.
Никакого английского эрл грея. Галина достала из недр шкафа коробку чая «Лисма» в пакетиках, купленную когда-то для сантехников. Срок годности истекал в следующем месяце.
Подготовка сцены была завершена. Осталось подготовить актрису.
Галина пошла в спальню. Сняла свой уютный велюровый костюм. Надела старые, вытянутые на коленях треники, которые использовала для покраски окон, и футболку с надписью «Сочи 2008», из которой торчали нитки. На голову повязала ситцевый платок, скрыв чистые волосы. На ноги — резиновые шлепанцы.
В зеркале отразилась типичная «бебиситерша» из неблагополучного района.
— Идеально, — подмигнула сама себе Галина.
Звонок в дверь прозвенел ровно в 15:00.
Изольда Карловна, благоухая духами так, что мухи падали замертво на подлете к квартире, поплыла открывать.
— Девочки! Радость-то какая! Проходите, мои хорошие!
В коридор ввалились три грации.
Алевтина Петровна — дама необъятных размеров в норковом манто (в ноябре, да), увешанная золотом, как новогодняя елка.
Зинаида Марковна — сухая, как жердь, в очках с толстыми линзами, через которые она сканировала пространство на предмет пыли.
Лариса Витальевна — вечная «девочка-припевочка» с ярко-рыжими волосами и губами, накрашенными помадой цвета фуксии.
— Изольда! Как у тебя свежо! — пробасила Алевтина Петровна, оглядывая прихожую. — Ремонт, говоришь, у тебя? А тут, я смотрю, тоже обои переклеить не мешало бы.
— Ой, ну что ты, Аля, — засуетилась свекровь. — Дети же, сама понимаешь. Денег вечно нет, все в ипотеку, все в долги. Я им помогаю, конечно, чем могу. Продукты вожу, одеваю их, считай.
Галина, стоящая в дверях кухни в своем «наряде», громко шмыгнула носом. Дамы синхронно повернули головы.
— Ой... — вырвалось у Ларисы Витальевны. — Это... домработница?
— Это Галя, невестка моя, — процедила Изольда, краснея пятнами. — Галя, ты чего вырядилась?
— Так убиралась я, маменька, — простодушно ответила Галина, растягивая гласные. — Унитаз драила, как вы велели, чтоб блестел к приходу гостей. Проходите, дамочки, не стесняйтесь. Тапки вон там, в углу, одни правда драные, собака погрызла, но носить можно.
Гостьи переглянулись. Брезгливо скинули сапоги, отказались от тапок и проследовали в гостиную.
— Прошу к столу! — торжественно провозгласила Изольда, не глядя на стол. — Галя нам приготовила угощение.
Дамы сели. И замерли.
Перед ними, в сиянии сервиза «Мадонна», лежали сухие печенья, маргарин и хлеб.
— Это... диетическое меню? — осторожно спросила Зинаида Марковна, тыкая пальцем в кабачковое варенье.
— Что вы! — радостно воскликнула Галина, влетая в комнату с чайником. — Кушайте, не обляпайтесь! Это ж запасы наши стратегические. Маменька говорила, вы рыбу любите красную, да сыры заморские...
— Говорила... — прошептала Изольда, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— ...Но откуда ж у нас такие роскошества? — продолжила Галина, разливая кипяток по чашкам и макая туда дешевые пакетики. — Мы ж люди простые, бедные. Всю зарплату отдаем за лекарства Изольде Карловне. Она ж у нас женщина дорогая, только японские таблетки пьет, по шесть тыщ за пачку. Да массажист к ней ходит платный. Да коммуналку мы ей оплачиваем полностью, чтоб она пенсию свою могла на... на что вы там тратите, маменька? На лотерейные билеты?
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы и как тяжелое дыхание Алевтины Петровны колышет ее бюст.
— Позвольте, — Алевтина Петровна поправила очки. — Изольда, ты же говорила, что полностью содержишь сына с невесткой? Что дачу им построила? Что машину подарила?
— Дачу? — Галина рассмеялась, вытирая руки о футболку. — Дача, Алевтина Петровна, на мне записана, от отца досталась. А строит там Витя своими руками, из того, что со стройки притащит или по акции купит. А машина у нас — «Логан» десятилетний, в кредит взятый. Какой там подарок... Вы кушайте, кушайте печенье! Размочите в чае, оно и помягче станет. Зубы-то беречь надо.
Свекровь сидела пунцовая. Она пыталась испепелить невестку взглядом, но Галина была в броне из пофигизма.
— Галя! — взвизгнула Изольда. — Прекрати этот цирк! У тебя полный холодильник еды!
— Маменька, побойтесь Бога! — Галина перекрестилась (чего раньше за ней не водилось). — Какой холодильник? Там мышь повесилась. Вы же сами вчера нас учили экономии. Говорили: «Зачем покупать масло, если маргарин дешевле?». Вот, я послушалась. Наслаждайтесь.
Лариса Витальевна, самая брезгливая из подруг, отодвинула чашку, в которой плавала чаинка-бревно.
— Знаете, Изольда... Я, пожалуй, пойду. У меня там... кошка не кормлена.
— И я пойду, — подхватила Зинаида. — Мне давление надо померить.
— Да, посидели и хватит, — резюмировала Алевтина Петровна, поднимаясь. Она посмотрела на Изольду взглядом прокурора. — Некрасиво, Изольда. Врать подругам — последнее дело. Мы-то думали, ты королева-мать, меценатка, а ты... на шее у детей сидишь и еще их грязью поливаешь.
Дамы вышли из комнаты с крейсерской скоростью. Через минуту хлопнула входная дверь.
Изольда Карловна осталась сидеть перед остывающим чаем и сухим печеньем. Она медленно повернула голову к Галине.
— Ты... Ты что наделала, змея? Ты меня перед всем светом опозорила!
— Я? — Галина сняла платок, встряхнула волосами. Лицо ее изменилось, исчезла маска простушки. Осталась жесткая, уверенная в себе женщина. — Я, Изольда Карловна, просто показала товар лицом. Вы хотели, чтобы я вас обслужила? Я обслужила. По тарифу «Эконом», как мы и живем, благодаря вашим запросам.
— Я сыну позвоню! — закричала свекровь, хватаясь за сердце. — Он тебя выгонит!
— Звоните, — спокойно кивнула Галина. — Только не забудьте, что квартира эта в ипотеке, и плачу ее я со своей зарплаты, потому что у Вити сезонная работа. И что собственник я. И что терпение мое лопнуло ровно в тот момент, когда вы сказали «обслуживать».
Она подошла к столу, взяла вазочку с кабачковым вареньем и демонстративно вылила его в раковину.
— А теперь слушайте меня внимательно. Ремонт у вас закончился. Я узнавала. Сосед ваш сказал, рабочие ушли три дня назад. Так что собирайте вещи. Сейчас я вызову вам такси. «Комфорт плюс», так и быть, оплачу.
— Ты... ты меня выгоняешь? Родную мать? На ночь глядя?
— Время 15:30, Изольда Карловна. Детское время. Доедете, сериал успеете посмотреть. А я хочу отдохнуть. В своей квартире.
Свекровь открыла рот, чтобы выдать очередную тираду, но посмотрела в глаза невестки и осеклась. Там, в глубине этих серых глаз, горел огонек, который говорил: «Не влезай — убьет». Она молча встала и пошла в комнату собирать свои баулы.
Через сорок минут такси увезло Изольду Карловну вместе с ее чемоданами и уязвленным самолюбием.
Галина закрыла дверь на два оборота, потом на щеколду, и для верности прислонилась к ней лбом. Тишина. Божественная, густая тишина.
Она пошла на кухню. Достала из морозилки форель, из овощного ящика сыр. Открыла бутылку красного сухого. Нарезала рыбу тонкими, прозрачными ломтиками.
Телефон пискнул. Сообщение от Вити: «Галюнь, как ты там? Мать звонила, плакала, говорит, ты ее выгнала, обозвала нищенкой. Что случилось?»
Галина улыбнулась, отпила вина и набрала ответ:
«Витюш, маме показалось. У нее давление. Я ей такси вызвала, продуктов с собой дала. Всё хорошо. Отдыхай, любимый. Я тоже отдыхаю. Обслуживаю себя».
Она отложила телефон, положила на язык кусочек сыра с плесенью и закрыла глаза. Жизнь, определенно, начинала налаживаться.