Продолжение.
Решение возникло молниеносно, как удар серпа по перезревшему колосу. Коля посмотрел на Иру — она стояла, зажав телеграмму в кулаке, и смотрела в стену, но не видела её. Видела, наверное, Ванино веснушчатое лицо.
—Едем, — сказал Коля тихо, но так, что слова прозвучали как приказ. — Прямо с утра.
В его голосе не было сомнений.Армейская наука: если приказ отдан — действуй немедленно. Раздумья съедают время.
Этим же вечером предупредили зоотехника. Бугай, услышав, хмыкнул, выбил сигарету о сапог: «Семья — она первое дело. Управляемся как-нибудь». Оперативно собрали вещи в тот же школьный дипломат и солдатский вещмешок. Коля успел сбегать в магазин до закрытия и набрал целый пакет той самой украинской карамели и зефира в шоколаде — младшим сестрёнкам Иры. Жертва в жертву. Катя решила остаться. Сказала коротко, глядя в пол: «Я не могу туда. Там он». Дядь Вася в последние дни чувствовал себя неважно, живот-водянка тянул его к кровати, и они не могли оставить его одного. Так и решили. Разделённый надвое мир.
Ранним утром Василий вёз молодую пару на ту же станцию на своей телеге. Гнедко фыркал, будто чувствовал напряжение. В воздухе висела та же тревожная тишина, что и в апреле, но теперь она была горькой, пропахшей лекарствами и страхом. Василий молчал, лишь изредка покрякивая. Он боялся, что они больше не вернутся, что этот дом снова опустеет, и страх этот был таким тяжёлым, что давил на всех. Ира переживала за брата, мысленно примеряя слово «тяжёлое состояние» к живущему Ваньке — и не находила соответствия. А Колю угнетала новая неизвестность. Он снова был тем самым дембелем, который везёт свою девчонку в никуда, только теперь она была его женой, и на его плечах лежала двойная ответственность. Одно успокаивало: теперь они официально женаты, и ему не стыдно будет смотреть в глаза людям, которые, он знал, встретят их покачиванием головы и шепотком: «Ага, вернулись, голубки. Надолго ли?».
Дорога в поезде длилась вечность, но и пролетела мгновенно. Вагоны были уже не полупустыми — народ куда-то ехал с озабоченными лицами, в купе шептались о талонах, об очередях. Прошло уже несколько суток в этом качающемся мире между прошлым и будущим, и пугала не усталость, а именно неизвестность. Где-то на полпути попутчик, седой мужчина в очках, безнадёжно махнул рукой на чьи-то рассуждения о дефиците и пробормотал в никуда: «Да какая теперь разница… Страны-то нет. Союза нет. Теперь всё по-новому будем». Они не придали особого значения этим словам — какое им дело до большой политики, когда впереди Ванечка в «тяжёлом состоянии»? Не знали они и того, что границы уже захлопывались за их спинами, как только колёса их поезда перекатились через невидимую черту.
Ира окинула взглядом бескрайние степи, серебрившиеся сединой ковыля и золотом пожухлой полыни. Знакомый пейзаж, родной, как линия ладони. Но теперь он казался чужим, отстранённым, будто смотрела она на открытку. Воздух был густым и горячим, пахло пылью и горькой гарью — жгли стерню. Тревожность нарастала, как опухоль, от этой неизвестности. Их никто не встретил. В спешке они забыли отбить телеграмму, что выезжают. Добрались до дома сами, волоча свой скарб по раскалённой улице.
Дома их с визгом встретили младшие сестры, облепили Иру, хватая за руки, таща к столу. Отец был на работе — уборочная, смена, пропадал сутками. А мама… мама была в больнице, рядом с братиком. Оказалось, Ваня гонялся за котом, полез на тополь и сорвался, ударившись виском о торчащий корень. Сотрясение, внутреннее кровоизлияние. Пока они добирались, ему сделали операцию. Кризис миновал, и он уже пошёл на поправку, просил компот и говорил, что у него «в голове шумит, как в тракторе». Ира, увидев его бледное, но живое лицо в больничной палате, разревелась так, что мать испугалась — думала, худшее. Но это были слёзы дикого, жгучего облегчения.
И в тот же вечер, уставшая, но успокоившаяся за брата, Ира прижалась к Колю в его старой комнате и шепнула ему на ухо то, что копила в себе всю дорогу, главную новость, смешанную со страхом:
—Коль… у нас будет ребёнок. Я почувствовала ещё там, в Колесниковке. Но боялась сказать, пока не узнаем про Ваню.
Коля замер,потом обнял её так крепко, что у неё затрещали рёбра. Его глаз не косил. Он смотрел прямо, и в этом взгляде была уже не юношеская удаль, а взрослая, каменная решимость.
—Всё будет хорошо, — сказал он, и это прозвучало как клятва. — Я буду работать. Мы всё устроим.
А потом они вышли из больницы в другой мир. Границы захлопнулись. Закрылись не для бумаг, а для жизни. Обратных билетов до Винницы теперь просто не существовало. Телеграмма Кате и Василию с сообщением «Ваня жив, всё сложно» уходила в новую, непонятную страну под названием Украина. Началась новая история. Не побега — заточения.
С этой новой жизнью Ира столкнулась лицом к лицу через несколько дней, когда пошла на почту отправить письмо Кате. За конторкой сидела мать Кати, Надежда Семёновна. Увидев Иру, она не кивнула, не улыбнулась. Её лицо, всегда усталое, стало каменным.
—А, вернулась, — сказала она холодно, протягивая бланк. — Свою судьбу устроила. А мою дочь куда подевала?
—Катя… Катя осталась там, ей хорошо, — начала Ира, чувствуя, как холодеет внутри.
—Хорошо? — Надежда Семёновна фыркнула, и в этом звуке была вся накопленная злоба. — В чужой стране, одна? Это хорошо? Ты её сбила с пути, уговорила, а сама сбежала обратно. Теперь мы в разных государствах, слыхала? Письма неделями идут, если вообще дойдут. Что с ней будет — неизвестно. И кто за это ответит?
Ира хотела объяснить,что Катя сама выбрала остаться, что там её ждут и работа, и Степан, что её никто не бросал. Но слова застряли в горле под тяжёлым, обвиняющим взглядом женщины, которая предпочла когда-то не верить собственной дочери, а теперь искала виноватого на стороне. Ира молча взяла заполненный бланк и вышла, чувствуя на спине этот взгляд — острый, как шило. Она поняла: её побег с Катей теперь будет вечным упрёком в этом посёлке. Для всех она навсегда останется той, что «угнала девку в Украину».
Коля взял за руку свою жену, теперь уже носящую под сердцем его ребёнка, и повёл её к себе в дом. Не в гости — жить. Его мать, Анфиса Петровна, женщина с сухим, исчерченным морщинами лицом и твёрдым, расчётливым взглядом, была не особо рада. Она видела другую невестку — из семьи с крепким хозяйством. А тут — эта, что увела сына в бега, да ещё и беременная, значит, сразу на иждивение. Прагматизм Анфисы Петровны был железным. Она не пила, не скандалила. Она экономила. И Ира с первых дней стала для неё не членом семьи, а статьёй расхода. Лишним ртом. Угрозой её стройной, выверенной системе выживания.
Началась тихая, методичная война на истощение. Свекровь была непреклонна и хитра, как степная лиса.
—Моя посуда — на мой учёте. Каждая царапина — убыток. Бери свою, если есть.
—Погреб — мой. Там порядок. Что надо — скажи, я достану. Сама не лазай.
Погреб в те сентябрьские дни действительно ломился от запасов:банки с огурцами и помидорами, мешки с картошкой и луком, свёкла, морковь. Но всё это было под замком — не буквальным, а моральным. Однажды Ира обнаружила на полотняном мешке с сахаром тонкую-тонкую ниточку, аккуратно положенную сверху. Ловушка. Чтобы приметить: не берёт ли сноха сахар втайне, не транжирит ли драгоценный песок, особенно теперь, в её «интересном положении».
Коля пытался поговорить, возвращаясь с поля весь в пыли и мазуте.
—Мам, да что ты! Мы же семья! Ира ждёт ребёнка.
—Ребёнок — это ещё один рот, сынок, — отвечала Анфиса Петровна, ровно складывая свои мозолистые руки. — Я ничего не запрещаю. Просто порядок люблю. И счёт. Чтобы потом не было обид.
И уходила«в гости» — к соседке, к дальней родственнице. Сидеть до вечера, пить чай с их сушками, беречь свои продукты, свои дрова в печи, свою лампочку. Это была не гулянка, а стратегия выживания, в которой для Иры и будущего внука места не было.
Ира сидела в своей — нет, не своей — комнате и ждала мужа с работы, стараясь прислушиваться к новым ощущениям в себе. Он устроился в тот же совхоз, теперь механизатором. Каждое утро — на пылящий, ревущий комбайн или трактор. Уборочная страда была в самом разгаре, работали от зари до зари. И каждый вечер Коля старался принести с полевого стана хоть что-то из общей котлованной еды: пару печёных в золе картошин, краюху хлеба, иногда — кусок жареной на костре рыбы, если удавалось наловить в ближней речушке. Женской работы в совхозе не было. Страну лихорадило, совхоз трещал по швам, была полная неразбериха: то зарплату задерживали на месяцы, то выдавали ею же ящиками тушёнки или рулонами брезента. Неопределённость стала привычной, как цвет пыли за окном.
Но потом братик полностью поправился и вернулся домой с мамой. Поддержка появилась — тихая, без лишних слов. Анна Семеновна, Ирина мать, пришла как-то вечером, поставила на стол свою старую эмалированную кастрюлю, чугунную сковороду и жестяную кружку.
—Возьми, дочка. Тебе теперь за двоих надо. Пользуйся своим — спокойнее.
И,опустив глаза, добавила:
—И картошки в сетке принесла. С сахаром… сахаром поделюсь. Для внука.
Это был не просто жест.Это был союз. Теперь Ира встречала мужа не пустыми руками и глазами, полыми от голода и унижения, а горячим ужином. Картошкой, которую дала мама. Приготовленным в своей посуде. Это была не победа. Это был плацдарм. Окоп, отвоёванный у враждебной, расчетливой скупости. Они ели молча, прислушиваясь — не скрипнула ли калитка, не возвращается ли свекровь. Но в тишине этой уже был не только страх. Был вкус еды, пахнущей дымком полевого костра и материнской заботой. Был взгляд, которым они обменивались через стол. И была новая, тихая жизнь, которая уже пульсировала внутри неё — несмотря на захлопнутые границы, счёт ниточкам на мешке и ледяные взгляды на почте.
Продолжение следует