Утро начиналось слишком идеально. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель между шторами, поймал кружащуюся над столом пылинку. Аромат свежесваренного кофе смешивался с запахом тёплых тостов. Надя сидела напротив мужа, наблюдая, как он кормит пятилетнюю Катю кусочком омлета, и ловила это редкое чувство тихого, мирного счастья.
— Пап, а можно сок? — потянулась дочка.
—Можно, рыбка, — улыбнулся Максим, наливая ей в любимую кружку с котёнком.
В этот момент зазвонил его телефон. Он взглянул на экран, и Надя сразу заметила, как его расслабленная улыбка сменилась лёгкой озабоченностью.
— Алло, мам? Что случилось?
Надя замерла с чашкой в руках.Интуиция, та самая, тонкая и противная, ёкнула где-то под ложечкой.
— Как прорвало? Сейчас? А соседи снизу?
Максим встал и отошёл к окну,слушая долгий, эмоциональный монолог с того конца провода. По его вздохам и коротким репликам — «Понимаю… Да уж… Конечно…» — история складывалась сама собой.
— Успокойся, всё решим. Нет, конечно нет. Куда же ты одна? Естественно, к нам.
Он положил телефон на стол и встретился с Надиным взглядом. В его глазах читалась виноватая просьба.
— У мамы дома форс-мажор. Трубу прорвало капитально, весь пол залило. Соседи внизу в ярости, ей сейчас чинить всё — минимум месяц. Жить там невозможно, сыро, холод. Можно её… к нам? Ненадолго. Пока самый ремонт не сделают. Неделю, максимум две.
В голове у Нади пронеслись картинки. Их уютная трёхкомнатная квартира, в которую они с Максимом вложили столько сил. Свободные вечера на диване вдвоём. Её кухня, где всё лежало на своих местах. Хрупкий мир, который они выстроили для своей маленькой семьи.
— Месяц? Макс, это же… долго, — осторожно начала она.
—Я знаю. Но она одна. Отец ещё тот год умер, ты помнишь. Куда ей? В гостиницу? Это же мама.
Он произнёс это слово — «мама» — с такой мягкой интонацией, что Надя почувствовала укол в сердце. Она вспомнила свою свекровь, Галину Петровну: женщину с властным взглядом и твёрдостью в голосе. Та всегда была к ней корректна, но холодновата. Без явной неприязни, но и без тепла.
— А где она будет спать? — спросила Надя, уже сдаваясь. Она видела, как Максим смотрит на неё, и не могла сказать «нет». Не сейчас.
—В гостиной, на раскладном диване. Он же хороший, ортопедический. Она не пожалуется.
Катя, уловив напряжение, спросила:
—Бабушка Галя к нам едет?
—Да, внученька, погостить, — погладил её по голове Максим.
Вечером того же дня Галина Петровна стояла на пороге. Её встречали не как гостью, а как потерпевшую стихийное бедствие. За её спиной виднелись два огромных чемодана и большая сумка-тележка, набитая до отказа.
— Ну, вот и я, — сказала она, не улыбаясь, окидывая прихожую оценивающим взглядом. — Здравствуйте, Надежда. Максим, помоги занести.
Пока Максим возился с багажом, Галина Петровна разулась, надела свои тапочки (принесённые с собой) и прошла в квартиру.
— О, — раздался её голос из гостиной. — Диван тут. А телевизор почему боком стоит? Глаза смотреть будут криво.
—Мы его так специально развернули, мам, из кресла удобнее, — отозвался Максим.
Надя молча помогала расставлять чемоданы. Сердце сжалось неприятным предчувствием. Она посмотрела на эти чемоданы — слишком большие для «недели, максимум двух». На пакет с продуктами, который свекровь привезла «чтобы не быть обузой» — гречка, тушёнка, банки с соленьями. На икону, которую та уже достала и осторожно поставила на комод в прихожей.
— Спасибо, что приютили старуху, — сказала Галина Петровна, но в её тоне не было благодарности. Была констатация факта. — Кухня, я смотрю, у вас уютная. Только холодильник слишком громко работает. И магниты эти… — она кивнула на весёлые магнитики из путешествий, — пыль собирают.
Надя вздохнула и заставила себя улыбнуться.
—Галина Петровна, проходите, ужинать будем. Всё устроим.
—Устроим, конечно, — согласилась свекровь, направляясь к столу. — Я тут, не беспокойтесь, не буду мешать. Просто пережду своё горе.
Надя поймала взгляд мужа. Он улыбался ей виновато-благодарной улыбкой. «Ничего, — думала она, накрывая на стол. — Неделя-другая. Потерплю. Главное, чтобы мир в семье был».
Она ещё не знала, что эта вынужденная помощь растянется на три долгих месяца, а её собственный дом постепенно, день за днём, перестанет быть её крепостью. Тихая оккупация уже началась.
Неделя, о которой говорил Максим, растянулась на две, затем плавно перетекла в третью. Каждый день Галина Петровна с утра звонила прорабам, ходила в свою квартиру «проконтролировать процесс» и возвращалась с новостями о задержках: то материалы не подвезли, то сантехник заболел.
А ещё она обживалась. Медленно, но с неотвратимостью весеннего половодья.
Началось с мелочей. Надя привыкла класть свой ноутбук на тумбочку у дивана. Как-то вечером она не нашла его там. Обнаружила на верхней полке книжного шкафа, прикрытым старой журнальной подшивкой.
— Галя, вы случайно не видели мой ноутбук? — спросила Надя, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло.
—А, это твой? — Галина Петровна не оторвалась от вязания. — Он там пылился. Техника не любит, когда её на полу держат. Да и Катюша может зацепить, уронить. Я убрала в безопасное место.
Слово «пол» было произнесено с такой интонацией, будто ноутбук валялся в грязи. Тумбочка, разумеется, была «полом».
Потом исчезла ваза со стеклянными шариками, которую Надя коллекционировала с института. На её месте появилась хрустальная пепельница (хотя в доме никто не курил) и фотография молодого Максима в школьной форме.
— Шарики я в коробку сложила, — пояснила свекровь, увидев недоумённый взгляд невестки. — Ребёнок же. Мелкие детали. Подавиться может. Вы, молодые, об этом не думаете.
Катя, кстати, стала объектом пристального внимания. Если девочка, увлечённая мультиком, не доедала суп, Галина Петровна качала головой.
— В наше время за уши от тарелки не отрывали. Пока всё не съешь — из-за стола не выйдешь. Дисциплина.
—Бабушка, я наелась, — робко говорила Катя.
—Не может быть. Такая ложка! В тебя бы ещё полтарелки влезло.
Максим сначала отшучивался.
—Мам, хватит. Она не в армии. Пусть ест, сколько хочет.
—Тебя тоже так воспитывали, и ничего, здоровый вырос, — парировала Галина Петровна, и в её голосе звучала обида. — А теперь мои советы никому не нужны. Я тут лишняя.
Разговор затухал. Максим умолкал, на его лицо ложилась тень вины.
Пиком бытового противостояния стала история с косметикой. У Нади была небольшая, но любимая коллекция ароматов. Флакончик духов, подаренный Максимом на годовщину, пудра, несколько дорогих помад. Она хранила это в шкатулке на туалетном столике в спальне.
В одно субботнее утро, собираясь на встречу с подругой, Надя не нашла свою шкатулку. На привычном месте лежала аккуратная салфетка, а поверх неё — скромный флакон советского одеколона «Красная Москва».
Надя почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она вышла в зал, где Галина Петровна смотрела телесериал.
— Галина Петровна, вы не брали мою косметику? Шкатулку такую, резную?
Свекровь медленно перевела на неё взгляд.
—А, это. Да, брала. Выбросила.
—Как… выбросила? — Надя не поняла смысла сказанного. Словно с ней говорили на чужом языке.
—Ну да. Там же всё старое. Краска в помадах вся пересохла, от духов запах стоял приторный, аллергию у ребёнка может вызвать. Я выкинула в мусорное ведро. Вон, «Красную Москву» тебе оставила. Настоящий парфюм, на спирту, запах благородный и быстро выветривается.
Тишина в комнате стала звонкой. Надя слышала только стук собственного сердца в висках. Она повернулась и, не сказав ни слова, пошла на кухню. В мусорном ведре под раковиной, среди картофельных очистков и яичной скорлупы, она увидела знакомую резную деревяшку. Достала. Шкатулка была пуста. Липкая плёнка от конфет, огрызок и чёрная банановая кожура лежали на бархатном ложе, где ещё утром хранились её вещи.
Она стояла, сжимая мокрую от отходов шкатулку в руках, и не могла пошевелиться. Сзади раздались шаги.
— Что ты копаешься в помойке? — удивился Максим, зайдя на кухню за водой. Увидев её лицо и шкатулку, он нахмурился. — Что случилось?
— Твоя мать… — голос Нади сорвался. Она сделала глубокий вдох. — Твоя мать выбросила мои духи. И помады. Всё. Подарок твой… тот, что на годовщину… в мусорке.
Максим поморщился.
—Ну, может, нечаянно? Или она думала, что это уже не нужно…
—Нечаянно?! — Надя едва не крикнула, но снизила голос до резкого шёпота. — Она специально! Она сложила всё здесь и вынесла! А на место поставила свой советский одеколон! Это что, нормально? Она что, здесь хозяйка?
— Тише, тише, — Максим поднял руки, пытаясь её успокоить. — Конечно, не нормально. Я поговорю с ней. Но ты же понимаешь, у неё другое поколение. Она искренне считает, что помогает. Видит бардак — наводит порядок.
— Бардак? В моей спальне? На моём туалетном столике? — Надя чувствовала, как слёзы подступают от бессилия. — Макс, это мой дом! Она живёт здесь уже три недели, а не три дня! Когда заканчивается её «ремонт»? Ты спрашивал?
Максим потёр переносицу, признак усталости и раздражения.
—Спрашивал. Говорят, ещё недели две как минимум. Надя, ну куда я её дену? Она же мать. Она одна. Потерпи немного, ради меня.
— Я уже терплю! Она Катю воспитывает, мои вещи переставляет, мою еду критикует! Я чувствую себя гостьей на своей же кухне!
Из гостиной донёсся голос Галины Петровны, громкий и обиженный:
—Если я так мешаю, я могу и уйти! На улицу! Мне лишь бы крыша над головой была, а не благодарность!
Максим бросил на Надю умоляющий взгляд и пошёл успокаивать мать. Надя услышала приглушённые голоса: её сдавленное, виноватое бормотание и спокойные, веские интонации свекрови.
Она опустила пустую шкатулку в раковину, включила воду и стала с силой оттирать с бархата прилипшую кожуру. Её пальцы дрожали. Ощущение было такое, будто у неё украли что-то большее, чем косметику. Украли ощущение приватности, личного пространства, права распоряжаться своими вещами в собственном доме.
Вечером, лёжа в кровати спиной к спине с Максимом, Надя смотрела в темноту. Он не сказал ни слова о разговоре с матерью. Лишь потянулся и погладил её по плечу.
— Ладно, успокойся. Она больше не будет трогать твои вещи. Обещала.
—А ты ей веришь? — тихо спросила Надя.
Максим не ответил.Через несколько минут его дыхание стало ровным и тяжёлым. Он уснул.
Надя не спала. Она слушала, как в гостиной, за тонкой стенкой, скрипит диван. Галина Петровна ворочалась. И Надя вдруг отчётливо поняла: война не объявлена, но она уже идёт. И первое сражение она только что проиграла. Молчанием. Терпением. Своей и мужа.
Прошла ещё одна неделя. Галина Петровна внешне стала сдержаннее. Она больше не переставляла вещи в спальне, но её присутствие ощущалось в каждом сантиметре квартиры. Телевизор теперь почти всегда был настроен на её канал с сериалами. На кухонном столе прочно обосновалась её салфетница под горячее и баночка с витаминами. Воздух был пропитан запахом «Красной Москвы», который она щедро распыляла «для дезинфекции».
Однажды вечером, когда Надя мыла посуду, свекровь, не отрывая глаз от экрана, сообщила:
— Завтра сестра моя, Людмила, придёт в гости. С Игорем. Хотят проведать, как я тут устроилась. Вы не против, я надеюсь?
Вопрос был чисто риторическим.Тон не допускал отказа.
— Конечно, — глухо ответила Надя, чувствуя, как в животе холоднеет.
Людмила и Игорь были легендами в семейных рассказах Максима. Тётя Люда — властная, с сиплым голосом от многолетнего курения, мастер давать непрошеные советы. Её сын Игорь, ровесник Максима, был вечным «проектом»: то бизнес, то работа за границей, то очередная «гениальная» идея, которая вот-вот сделает его миллионером. От всех этих начинаний оставались лишь долги, которые гасила, в том числе, и Галина Петровна из своей скромной пенсии.
Они пришли в воскресенье, ближе к обеду. Людмила, дородная женщина в ярком платье, обняла сестру как потерпевшую, а затем осмотрела прихожую оценивающим, почти риэлторским взглядом.
— Ну что, Галочка, живёшь? Теснотенько, конечно… Но для молодых сойдёт, — произнесла она, протягивая Наде сверток с пирогом. — Здравствуй, милая. О, Максюшка подрос! Мужиком стал!
Игорь, угрюмый мужчина с неопрятной бородой, кивком поздоровался со всеми и сразу направился к дивану, уставившись в телефон.
Галина Петровна, оживлённая, суетилась на кухне. Стол был накрыт с неестественной для обычного воскресенья пышностью: салаты «Оливье» и «Селедка под шубой», заливная рыба, холодная говядина. Всё это Надя готовила с утра под чутким руководством свекрови: «Больше майонеза, Надя, Игорь любит погуще», «Свеклу ты неправильно трёшь, дай я».
За обедом тётя Люда вела повествование.
—Ну, значит, трубу прорвало? Ужас-то какой. И ремонт затягивается? — она сочувственно покачала головой, отправляя в рот ложку салата. — Понимаю. Нынче мастеров нормальных нет. Одни хапуги. Тебе, Галя, надо настойчивее. А то так и будешь ютиться тут на диванчике.
— Ютиться — не то слово, — вздохнула Галина Петровна, играя роль смиренной мученицы. — Стараюсь не мешать. Молодым со своим уставом жить.
—Какое там мешать! — вступил Максим, но голос его звучал не так уверенно, как хотелось бы. — Всё нормально.
— Нормально, говоришь? — перехватила инициативу Людмила. — А мать на раскладушке? В её-то годы? Спина болеть должна. Да и вообще, — она обвела взглядом гостиную, — квартирка, конечно, уютная, но тесновата для троих. А когда ребёнок подрастёт, ей отдельная комната понадобится. Вы не думали о расширении?
Надя перестала жевать.
—О каком расширении? — осторожно спросила она.
—Ну, как же! — Людмила жестикулировала вилкой. — Продать эту однушку…
—У нас двушка, — поправил Максим.
—Ну, двушка, не суть. Продать, добавить денег, взять ипотеку на просторную трёшку где-нибудь в новом районе. А лучше — домик маленький с участком. Свежий воздух, Кате польза.
Игорь, не поднимая глаз от телефона, бухнул:
—Или хорошую трёшку в старом фонде взять. Под ремонт. Я бы вам помог, я сейчас как раз с бригадой одной перспективной работаю. Смету сделаем адекватную.
Надя и Максим переглянулись. В голове у Нади зазвенела тихая паника.
—У нас нет планов переезжать, — твёрдо сказала она. — Мы здесь всё обустроили, Кате сад рядом, нам удобно.
— Удобно! — фыркнула тётя Люда. — Пока вы молоды, вам и шалаш удобен. А потом оглянуться не успеете. Маме вашей тут места нет, это раз. Ребёнку скоро свой угол нужен, это два. — Она перевела взгляд на Максима. — Ты, как мужчина, должен о будущем думать. Семью обеспечивать. Сидеть в этой коробочке — несерьёзно.
— Мы справляемся, — сквозь зубы произнёс Максим. Надя видела, как он краснеет — от злости или от смущения.
—Справляетесь, справляетесь, — закатила глаза Людмила. — А на что новую квартиру брать будете? Деньги копить надо. Кстати, Галя, а ты свою-то одёшку после потопа небось всю выкинула? Новую гардеробную делать придётся. В новой квартире.
Разговор покатился по накатанной колее: обсуждение цен на недвижимость, мнимые возможности Игоря «достать материалы по блату», пространные рассуждения Людмилы о том, как важно жить всем вместе, большой семьёй, чтобы помогать друг другу.
— Вон, Игорь мог бы к вам временно прописаться, если что, — бросила она как бы между прочим. — Он в разъездах часто, но прописка городская ему для дел нужна. А вы — родня. Не чужому же.
Ледяной комок в груди Нади стал расти. Она смотрела на этих людей, беззастенчиво жующих её еду, разговаривающих о её доме, её деньгах, её жизни, как о чём-то решённом. И на молчаливую Галину Петровну, которая лишь изредка вставляла: «Ой, не знаю, решайте сами, дети», но по её довольному взгляду было ясно — этот сценарий её полностью устраивает.
Гости ушли только к вечеру, пообещав «заскочить на неделе» и привезти «фотокаталоги новостроек». Когда закрылась дверь, в квартире повисла тяжёлая, гулкая тишина.
Надя молча начала собирать со стола. Тарелки звенели в её руках. Максим стоял у окна, спиной к комнате.
— Ты слышал? — не выдержала Надя, и её голос прозвучал как щепка, готовая сломаться. — Они уже планируют, как будут прописывать здесь своего Игоря! Как будут продавать нашу квартиру!
— Ну, они же просто болтали, — без убеждённости сказал Максим. — Фантазируют.
— Фантазируют? Ты серьёзно? Твоя тётя обсуждала наш дом, как свою собственность! А мама твоя? Она даже слова против не сказала! Она смотрела на всё это, как… как смотрят на почти свершившийся факт!
Максим обернулся. Его лицо было искажено усталостью и раздражением.
—Что ты от неё хочешь? Она в гостях у сестры! Что ей, скандалить за столом? Она старается сохранить мир!
— Какой мир?! — Надя поставила стакан с такой силой, что он чуть не разбился. — Какой мир, Максим? Тот мир, где твои родственники уже делят наши квадратные метры? Где твоя мать ведёт себя как временная гостья, но уже хозяйкой себя чувствует настолько, что советы даёт, как нам жить? Когда этот цирк закончится?
— Не кричи, Катя спит.
—А ты думаешь, ей не страшно? Она всё чувствует! Она сегодня за обедом ни слова не сказала, сидела, как мышка!
Максим подошёл ближе, пытаясь взять её за руки, но Надя отшатнулась.
—Наденька, успокойся. Никто ничего не продаст и никого прописывать не будет. Я поговорю с мамой, чтобы она таких разговоров больше не затевала. Ладно?
— Поговоришь? — в голосе Нади прозвучала горькая ирония. — Ты уже говорил про косметику. И что? Она просто сменила тактику. Теперь она действует через родню. Максим, когда она наконец уедет? Когда закончится её ремонт? Есть конкретная дата? Или мы будем ждать, пока она с тётей Людой не подберут нам «перспективную трёшку»?
Максим опустил глаза. Этот жест был красноречивее любых слов. Конкретной даты не было.
— Я не знаю, — тихо признался он. — Она говорит, что там ещё долго…
Надя почувствовала,как земля уходит из-под ног. Вся её ярость, весь накопленный стресс вырвались наружу одним-единственным, отточенным до бритвенной остроты вопросом. Тем самым, что жгёл ей губы уже несколько недель.
— Хорошо. Тогда скажи мне, — её голос стал низким, холодным и невероятно чётким. — Когда твоя мама перестанет корчить из себя хозяйкой в нашем доме?
Вопрос повис в воздухе, как пощёчина. Максим отпрянул, будто его действительно ударили. Его лицо побледнело, а в глазах вспыхнули гнев и боль.
— Что ты сказала? — прошептал он.
—Ты всё слышал. Я хочу знать. Когда наш дом снова станет НАШИМ?
Он смотрел на неё несколько секунд, а потом, не сказав ни слова, резко развернулся, хлопнул дверью в спальню и щёлкнул замком.
Надя осталась одна среди грязной посуды и праздничного, ненужного теперь беспорядка. Тишина снова накрыла её, но на этот раз она была совсем другой — зловещей и окончательной. Война из холодной превратилась в горячую. И первый выстрел, отдалось болью в её собственном сердце, был сделан.
Наступили дни тягостного, ледяного перемирия. Максим почти не разговаривал с Надей. Он уходил на работу раньше, возвращался позже, а вечерами утыкался в ноутбук или телевизор. Они общались только на бытовые, необходимые темы: «Передай соль», «Заберёшь Катю из сада?», «Почини кран».
Галина Петровна, напротив, расцвела. Теперь она не скрывала своего положения «матриарха». Она открыто распоряжалась на кухне, составляла меню на неделю, давала Кате «правильные» конфеты из своего запаса, когда Надя запрещала есть сладкое перед ужином. И постоянно, безостановочно, вела разговоры по телефону, всегда на повышенных тонах, чтобы все слышали.
— Да, Людмила, живу пока… Нет, что ты, мне ничего не нужно, я скромно… Молодые, конечно, устают, раздражённые… Ничего, терплю… Главное — семейный покой.
Слово «покой» звучало как издевательство. Покоя не было. Была тихая, выматывающая война на истощение.
Однажды, когда Надя выходила из ванной, она случайно услышала обрывок телефонного разговора свекрови, доносившийся из гостиной. Та стояла спиной, у балкона.
— …конечно, я всё вижу. Денег у них, думаю, скоплено немало. Квартира почти выплачена, машина новая… Да и Надя-то не абы кто, хорошую должность имеет. Жадничают только. Максим под каблуком, ничего не решает… Нужно потихоньку намекать на дом побольше. Вместе бы жили, я бы и за внучкой присмотрела, и хозяйство вела…
Надя застыла, прижавшись к косяку двери. Ледяная волна прошла по спине. Это было уже не просто наглое поведение. Это был план. Чёткий, расчётливый.
Она осторожно прошла в спальню, закрыла дверь и села на кровать, дрожащими руками пытаясь осмыслить услышанное. «Нужно потихоньку намекать… Вместе бы жили…» Значит, визит тёти Люды и Игоря не был спонтанным. Это была разведка боем.
Чувство беспомощности сменилось острой, ядовитой злостью. Но злиться было бесполезно. Нужно было действовать. Она вспомнила своего отца, опытного, немного циничного юриста на пенсии. Он всегда говорил: «В любой конфликте, даже семейном, собирай доказательства. Слово — к делу не пришьёшь».
И Надя приняла решение. Она достала свой старый, но рабочий смартфон, зарядила его, отключила все звуки и уведомления. Она установила приложение для звукозаписи с функцией активации по голосу. Теперь ей нужно было лишь найти подходящее место.
Изучая квартиру взглядом детектива, она поняла: самое многолюдное и «разговорчивое» место — кухня. Там Галина Петровна проводила полдня, там же звонила сестре. На кухне же стояла высокая полка с банками-склянками для круп, которую Надя когда-то соорудила в стиле «кантри». Верхняя полка была декоративной, на ней стояли плетёные корзинки и красивые пустые бутыли. Идеальное укрытие.
Дождавшись момента, когда свекровь ушла в магазин, а Максим был на работе, Надя поставила на кухне стул, аккуратно поместила телефон в одну из плетёных корзин, замаскировав его пучком сушёной лаванды. Она направила микрофон в сторону обеденного стола и включила режим записи по хлопку. Проверила — со стула устройство не было видно.
С этого дня её жизнь превратилась в странный, нервный ритуал. Вечером, под предлогом проверки запасов круп, она забирала телефон, отключала запись и уносила в спальню. Надев наушники, она прослушивала фонограмму. Большую часть времени там были лишь бытовые звуки: шипение масла на сковороде, звон посуды, голоса из телевизора. Но иногда…
Иногда ловились драгоценные, ужасающие самородки. Голос Галины Петровны в телефонной трубке:
—…он просто слабохарактерный. Наденьку нужно поставить на место. Она слишком много себе позволяет. Я молчу пока, но всему есть предел.
Или,обращаясь к Кате, когда та просила разрешения поиграть в планшет:
—Спроси у мамы. Только она у нас строгая, жадина. Бабушка бы разрешила, да нельзя — мама будет ругаться.
Надя сохраняла эти файлы, давая им названия по датам. Это была её тайная артиллерия. Но она чувствовала, что этого мало. Нужно было что-то более осязаемое.
И однажды вечером, когда Максим задержался на совещании, а Катя уже спала, Надя решила поговорить со свекровью начистоту. Она вышла в гостиную, где та смотрела сериал.
— Галина Петровна, можно поговорить?
—Говори, я слушаю, — женщина не отвела взгляда от экрана, лишь приглушила звук пультом.
—Меня очень беспокоит тот разговор, что был за обедом с вашей сестрой. Про продажу нашей квартиры, про переезд.
—А что тут беспокоиться? — свекровь наконец посмотрела на неё, её лицо выражало искреннее недоумение. — Людмила всегда мечтает за всех. Это же просто разговор был.
—Для меня это не просто разговор. Для меня это вторжение в нашу жизнь. Мы с Максимом не планируем никуда переезжать и никого прописывать. Я хочу, чтобы это было окончательно ясно.
—Ясно, ясно, — взмахнула рукой Галина Петровна. — Какая ты нервная, Надя. Всего лишь слова. Ты на пустом месте конфликт раздуваешь. Максим мне жаловался, что ты его изводишь по любому поводу.
Этот ответ, полный ложного сочувствия и скрытого обвинения, вывел Надю из себя.
—Я извожу? Это вы живёте в нашем доме и позволяете себе планировать наше будущее! Когда, наконец, будет готов ваш ремонт?
—Ремонт… — Галина Петровна тяжело вздохнула. — Ты же знаешь, наши строители. Говорят, ещё недели три как минимум. А может, и месяц. Водопроводную систему всю менять нужно. Я же не виновата.
—Месяц, — безжизненно повторила Надя. У неё перехватило дыхание.
—Да что ты как на пожар? — в голосе свекрови зазвучали стальные нотки. — Я тебе мешаю? Я готовлю, убираю, с ребёнком сижу. Я обуза, да? Старая, больная обуза?
—Я не это сказала…
—А по-моему, именно это! — Галина Петровна встала, её глаза сверкнули обидой и гневом. — Я сыну в глаза смотреть не смогу после этого! Он меня приютил, а его жена считает меня нахлебницей! Хорошо. Я всё поняла.
Она развернулась и быстрыми шагами направилась в свою комнату-гостиную. Надя осталась стоять посреди зала, чувствуя себя одновременно и жертвой, и тираном. Её снова переиграли. Снова выставили грубой и чёрствой, а себя — несчастной страдалицей.
Через полчаса вернулся Максим. Он ещё не успел снять куртку, как из гостиной вышла Галина Петровна. На её глазах блестели непролитые слёзы.
—Сынок, я, наверное, завтра съеду. К Людмиле. Не буду я вам покой нарушать.
—Мама, что случилось? — Максим нахмурился, бросив тяжёлый взгляд на Надю.
—Да ничего, ничего особенного. Просто я тут лишняя, как выяснилось. Надя прямо так и сказала — что я планирую ваше будущее и что пора бы уже уезжать. Она права, конечно. Старикам не место среди молодых.
— Я не это говорила! — воскликнула Надя, но её голос прозвучал слабо и неубедительно на фоне идеально разыгранной драмы.
—А что же? — тихо спросил Максим, и в его глазах читалось разочарование.
—Я спросила про сроки ремонта! И попросила не обсуждать с роднёй продажу нашей квартиры!
—И мама из-за этого должна съезжать? — его голос зазвенел. — Ты не можешь просто потерпеть? Она же помогает!
В этот момент Надя поняла всю глубину пропасти. Он не слышал её. Он видел только плачущую мать и злую, нетерпимую жену. Все её аргументы разбивались о стену сыновьего чувства вины.
— Ладно, — прошептала она. — Делай как знаешь.
Она ушла в спальню.Через стенку доносились приглушённые голоса: утешительное бормотание Максима и всхлипывания Галины Петровны.
Надя села на кровать, достала наушники и в отчаянии включила одну из последних записей. И вдруг её сердце ёкнуло. Помимо голоса свекрови и шума воды, там был другой звук. Лёгкий, едва уловимый скрежет, а затем — тихий, но отчётливый голос тёти Люды, не по телефону, а как будто совсем рядом: «…ну и как она?» И ответ Галины Петровны: «Злится. Но долго не выдержит…»
Это было невозможно. Тёти Люды сегодня не было. Запись была со вчерашнего дня. Значит… Значит, Людмила звонила не по телефону. Она была здесь, в квартире, когда Нади не было дома? Или… Или разговор шёл через какую-то другую систему?
Надя выдернула наушники и замерла, прислушиваясь к тишине собственной квартиры. И ей вдруг стало по-настоящему страшно. Она была не просто в оккупированной территории. Она была под колпаком. И враг знал о её планах больше, чем она могла предположить.
Напряжение в квартире достигло точки, когда воздух казался густым и едким, как перед грозой. Галина Петровна, «простив» сына и оставаясь, вела себя тише воды, ниже травы. Она почти не разговаривала с Надей, ограничиваясь кивками и односложными ответами. Но в этой тишине чувствовалась не покорность, а концентрация. Как будто она затаилась, выжидая.
Надя же жила в состоянии постоянной нервозности. Записи с телефона она переслушала десятки раз. Фраза «…ну и как она?» и ответ «Злится. Но долго не выдержит…» звучали в её ушах навязчивой мелодией. Она начала замечать мелочи: плед на диване, лежащий иначе, чем утром; крошки на столе, которых не было, когда она уходила; слабый, едва уловимый запах чужих духов, смешивающийся с «Красной Москвой». У неё не было доказательств, но уверенность, что в их дом входят без спроса, когда их нет, росла.
Она попыталась поделиться подозрениями с Максимом, выбрав момент, когда они остались в спальне одни.
—Макс, у меня такое чувство, что к нам кто-то приходит днём. Когда мы на работе.
Он устало посмотрел на неё,проверяя почту на телефоне.
—Приходят? Кто? Мама всё время здесь.
—Не только мама. Может, тётя Люда? Или Игорь? Я слышала странные звуки в записях…
—Записях? — он оторвал взгляд от экрана, и в его глазах мелькнуло непонимание, а затем холодок. — Какие ещё записи?
Надя поняла,что совершила ошибку, но отступать было поздно.
—Я… я иногда включаю диктофон на кухне. Для себя. Чтобы потом разобраться…
—Ты записываешь мою мать? — его голос стал тихим и опасным.
—Не только её! Я хочу понять, что происходит! У меня ощущение, будто мы в осаде!
—Боже мой, Надя, — он с отвращением покачал головой. — Ты слышишь себя? Тебе не кажется, что ты зашла слишком далеко? Мама сейчас ведёт себя идеально, не лезет, не говорит ничего, а ты… ты ищешь поводы для ссоры. Или тебе мало того, что я с тобой почти не разговариваю? Ты хочешь, чтобы я совсем возненавидел тебя?
Она не нашла, что ответить. Его слова были как удар ножом. Он видел в ней параноика, скандалистку, а не союзницу. Она отвернулась, чтобы он не увидел слёз.
Через два дня случилось то, что перевело холодную войну в горячую фазу с применением тяжёлой артиллерии.
Утром Надя решила переложить деньги. Они с Максимом копили на летний отпуск у моря, откладывая понемногу с каждой зарплаты. За полгода набралась приличная сумма — сто пятьдесят тысяч рублей. Наличные, старомодно, лежали в плотном коричневом конверте на внутренней полке книжного шкафа в спальне, за стопкой старых журналов. Место было неприметное, и они оба о нём знали.
Потянувшись к полке, Надя сразу почувствовала неладное. Журналы стояли неровно, будто их вкладывали второпях. Она сняла стопку. Полка была пуста. Конверта не было.
Сердце упало в пятки, в ушах зазвенело. Она опустилась на корточки, стала шарить рукой по полке, заглядывать за книги — может, конверт упал? Нет. Чисто.
—Максим! — её голос сорвался на крик.
Он вбежал в спальню,на ходу застёгивая рубашку.
—Что случилось?
—Деньги… — она с трудом выговорила. — Наши деньги на отпуск. Их нет.
—Что значит «нет»? — он побледнел.
—Их нет на полке. Конверт исчез.
Они устроили тотальный обыск. Перерыли весь шкаф, вытряхнули все книги, заглянули под кровать, в ящики комода. Ничего. Сто пятьдесят тысяч рублей испарились.
— Ты точно не переложила? — спросил Максим, и в его голосе прозвучала непроизвольная нота подозрения.
—Нет! Я тоже только что хотела проверить! Мы же вдвоём клали их туда! — Надя, дрожа, села на кровать. — Максим, кто-то взял их.
В дверях появилась Галина Петровна с озабоченным лицом.
—Что-то случилось? Я услышала шум.
—Мама, у нас деньги пропали, — без эмоций сказал Максим, проводя рукой по лицу. — Крупная сумма.
—Ой, Господи! — свекровь перекрестилась. — Как же так? В своей-то квартире! Вы хорошо искали? Может, Наденька куда-то перепрятала, да забыла? У вас, молодых, память девичья.
Эта фраза, сказанная с искренним, казалось, участием, взорвала Надю.
—Я ничего никуда не перепрятывала! Их украли!
—Украли? — Галина Петровна округлила глаза. — Кому украсть-то? Я целый день дома. Никто чужой не заходил.
—А Людмила? А Игорь? — выпалила Надя, вставая. — Они же тут бывают, когда нас нет!
—Надя! — рявкнул Максим.
—Что «Надя»? Ты сам говорил, мне не кажется, что кто-то приходит! Вот он, результат!
—Моя сестра и племянник — не воры, — ледяным тоном произнесла Галина Петровна, и её глаза стали как буравчики. — Это тяжкое обвинение. Ты хочешь сказать, что родственники мужа обкрадывают вас? Да у Игоря своих дел невпроворот, ему ваши копейки не нужны.
В этот момент раздался звонок в дверь. Максим, хмурый, пошёл открывать. На пороге стоял Игорь, в потрёпанной куртке, с сумкой через плечо.
—Всем здрасьте. Я к тёте Гале, — кивнул он, проходя в прихожую. Его взгляд скользнул по взволнованным лицам. — Чего такие серьёзные?
Галина Петровна первая пришла в себя.
—Игоша, родной, тут у нас беда. У Максима с Надей деньги пропали. Целая сумма. И Надя почему-то подумала, что это ты или твоя мама могли взять.
Игорь замер.Его лицо, обычно выражающее лишь скуку, исказила гримаса то ли удивления, то ли обиды.
—Я? Вы что, охренели? — он грубо выругался. — Мне ваши гроши сдались?
—Вот видишь! — воскликнула Галина Петровна, обращаясь к Наде. — Человека оскорбили зря!
Но Надя не сводила глаз с Игоря. Она видела, как он нервно переминается с ноги на ногу, как его взгляд бегает по сторонам, избегая встречи с Максимом.
—А что, просто так, ни с того ни с сего, они могли исчезнуть? — тихо, но чётко спросила она.
Игорь вдруг сдулся.Он потёр затылок, посмотрел в пол.
—Ну… вообще-то… я вчера заходил. Мама просила у тёти Гали болты какие-то для ремонта. Вас не было. Я… я видел конверт. Он на полке лежал, из-за журналов торчал.
В комнате повисла мёртвая тишина.
—И? — одним слогом выдавил Максим, подходя к нему вплотную.
—У меня ситуация была. Срочно нужны были деньги. Совсем чуть-чуть. Я думал, ты не против, Макс. Мы же свои. Я хотел сказать, да забыл. Вот, — он сунул руку в карман куртки и вытащил смятый, почти пустой конверт. — Беру в долг. На неделю. Отдам с процентами.
Максим взял конверт. Он был лёгким. Внутри болталось несколько тысячных купюр.
—На неделю? — прошипел Максим. Его скулы заходили ходенем. — Сто пятьдесят тысяч? Ты взял в долг СТО ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ, не спросив?!
—Я же сказал — отдам! — Игорь начал оправдываться, голос его зазвучал громко и визгливо. — Что вы как маленькие? Родня же! Я бы вам дал, если бы у меня попросили!
Это была последняя капля. Все недели терпения, все обиды, все попытки Нади достучаться — всё это собралось в Максиме в единый, сокрушительный удар. Он, никогда не поднимавший руку, схватил Игоря за грудки куртки и с силой прижал к стене в прихожей. Зазвенели ключи в ящике.
—Ты… вор! — крикнул Максим, и его голос сорвался от ярости. — Ты влез в мой дом, когда меня не было, и украл деньги! Мои деньги! На отпуск моей дочери! И ты смеешь говорить про «родню»?
—Максим, отпусти! Он же не чужой! — заверещала Галина Петровна, пытаясь оттащить сына.
—Для меня он сейчас чужой! Бомж! Ворюга! — Максим оттолкнул Игоря. Тот, пошатнувшись, поправил куртку, лицо его побагровело от злости и унижения.
—Ясно. Понял. Благодарность. Я ухожу. И вы, тётя Галя, не держитесь за этих жмотов. Пусть душатся своими деньгами.
Он хлопнул дверью так,что дрогнули стены.
Максим тяжело дышал, сжимая в руке пустой конверт. Он обернулся и посмотрел на мать. В его взгляде не было ни капли прежней мягкости. Только холодное, беспощадное разочарование.
—И ты, мама. Ты знала?
—Что ты, сынок! Я ничего не знала! — Галина Петровна всплеснула руками, но под этим твёрдым взглядом её уверенность дрогнула.
—Он сказал, заходил вчера. Ты была здесь. Ты видела, как он шныряет по нашей спальне? Или ты сама показала ему, где мы деньги храним? Чтобы он «в долг взял»?
Этот вопрос, прямой и неотвратимый, повис в воздухе. Галина Петровна открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Она лишь глухо, как подкошенная, опустилась на стул в прихожей и закрыла лицо руками. Но по её спине, по сжатым плечам было ясно — это не были слёзы раскаяния. Это была ярость от провала, от того, что сын впервые увидел истинное лицо её «родни» и, возможно, её собственное.
Максим посмотрел на Надю. В его глазах она прочитала извинение, боль и нечто новое — решимость. Он молча протянул ей пустой конверт.
—Всё. Хватит.
Он сказал это тихо, но в этих двух словах звучал приговор всему, что происходило последние месяцы. Приговор терпению, слепой родственной связи, оккупации. Война, наконец, была объявлена официально. И стороны определились.
Тишина, наступившая после скандала, была иной. Не тягостной и враждебной, а звенящей, чистой, как воздух после бури. Максим молча ушёл в спальню. Галина Петровна, не сказав больше ни слова, удалилась в гостиную. Надя осталась стоять в прихожей, сжимая в руках пустой, смятый конверт. Она чувствовала не облегчение, а странную пустоту, будто её организм, долго мобилизованный на борьбу, вдруг лишился адреналина.
Она услышала, как в спальне открывается и закрывается дверца шкафа, шелест одежды. Через несколько минут Максим вышел. Он был одет в старую спортивную куртку, в руках держал ключи от машины.
—Я выйду. Мне нужно подышать, — сказал он, не глядя на неё.
—Куда? — спросила Надя, и в её голосе прозвучал непроизвольный страх. А вдруг он к матери? Вернётся с повинной?
—Просто поеду. Не знаю куда. Мне нужно всё это… переварить.
Он ушёл. Надя опустилась на стул в той же прихожей. Из гостиной не доносилось ни звука. Казалось, даже телевизор, этот вечный фон жизни свекрови, был выключен. Этот час ожидания показался вечностью. Она проверяла телефон — ни звонков, ни сообщений. Мысли метались, как пойманные птицы: «Что, если он возненавидит меня за то, что я довела всё до этого? Что, если он поедет к тёте Люде и они его переубедят?»
Но когда дверь открылась, и Максим вернулся, она сразу поняла — нет. Он был другим. Лицо, осунувшееся за эти часы, казалось, стало твёрже. В глазах не было прежней растерянности и вины. Была усталость, но и решимость.
—Я ездил к маминой квартире, — сказал он, снимая куртку. — Ремонта там нет.
Надя замерла.
—Как… нет?
—Совсем. Никаких следов. Ни мастеров, ни материалов. Окна закрыты, на домофоне её фамилия. Я поговорил с соседкой снизу, той, которую якобы залило. Она смотрела на меня, как на дурака. Сказала, что никакого потопа не было. Была маленькая течь из крана месяца три назад, её починили за один день.
Слова падали, как тяжёлые камни. Всё было ложью. Весь этот спектакль с затоплением, ремонтом, вынужденным проживанием — одной большой, продуманной ложью.
—Зачем? — прошептала Надя.
—Чтобы въехать к нам, — без эмоций констатировал Максим. — И, судя по разговорам про переезд и прописку Игоря, остаться навсегда. Стать полноправными хозяйками. Вместе с сестрой.
Он прошёл на кухню, налил себе воды, выпил залпом.
—Я звонил Игорю. Сказал, что если деньги не вернёт в полном объёме к концу недели, напишу заявление в полицию. Всё, что у меня есть — его голос в ответке и смятый конверт. Но попробовать стоит.
—И что он?
—Послал меня. Но голос дрожал. Он трус. Думаю, деньги найдёт. Но это не главное.
Он сел напротив Нади, положил ладони на стол.
—Главное — что теперь? Она не уйдёт. После сегодняшнего скандала она, наоборот, будет цепляться зубами. Она же теперь «оскорблённая и обвинённая напрасно», хотя всё знала про Игоря. У неё позиция жертвы железобетонная. Мы можем требовать, кричать, но юридически… Она ведь прописана в своей квартире, но проживает здесь. Фактически. Выгнать её сложно. Особенно если она начнёт плакаться участковому, что сын выкидывает на улицу больную мать.
Надя слушала, и чувство безнадёжности снова начало подступать. Он был прав. Они были в ловушке собственной доброты и семейных обязательств.
—У меня есть идея, — тихо сказала она. — Но тебе не понравится.
—Говори. Что может быть хуже?
—Мой отец.
Максим поморщился. Отношения у него с тестем всегда были прохладными. Сергей Петрович, отставной юрист, ветеран прокуратуры, был человеком жёстким, прямолинейным и не терпящим глупостей. Он изначально был против этого брака, считая Максима «маменькиным сынком». Последние годы они виделись редко, на нейтральной территории.
—Твой отец нас терпеть не может. Особенно меня.
—Он не должен нас любить. Он должен помочь. Он знает законы. И он… — Надя искала слова, — он умеет решать проблемы. Жёстко. Без сантиментов. Именно то, что нам сейчас нужно.
Максим долго молчал, глядя в окно на темнеющее небо.
—Ладно, — наконец выдохнул он. — Поехали. Только не завтра. Я не вынесу его «я же тебе говорил». Давай через день. Мне нужно… подготовиться.
Через два дня, отправив Катю в сад и оставив Галину Петровну, которая демонстративно молилась перед иконами в гостиной, они поехали на другой конец города. Сергей Петрович жил в старом, но ухоженном «кирпичном» доме в тихом районе.
Он открыл дверь сам. Высокий, подтянутый, с седыми, коротко стриженными волосами и внимательным, пронзительным взглядом. Он окинул их обоих оценивающим взглядом, но без привычной усмешки.
—Заходите. Чай будет, — бросил он коротко и направился на кухню.
Они сидели за простым деревянным столом. Сергей Петрович молча слушал. Всё. С самого начала. Про «ремонт», про косметику, про визит родни, пропавшие деньги, записи и пустую квартиру свекрови. Он не перебивал. Лишь иногда его взгляд становился холоднее, особенно когда речь зашла об Игоре. Надя выложила перед отцом телефон с отмеченными аудиофайлами.
Когда они закончили, воцарилась тишина. Сергей Петрович отхлебнул чаю, поставил кружку на блюдце с тихим звоном.
—Юридически, — начал он ровным, деловым голосом, — вы находитесь в ситуации бытового конфликта с лицом, которое является вашим родственником и отказалось добровольно покинуть занимаемое ваше жилое помещение, не являясь собственником и не будучи там прописано. Ваши эмоции мне понятны, но они — не инструмент.
Максим опустил глаза. Но Сергей Петрович смотрел не на него, а на дочь.
—Вы допустили несколько стратегических ошибок. Первая — пустили её без чётких, письменных, хоть распиской, договорённостей о сроках. Вторая — долго терпели, не фиксируя нарушения. Третья — не заручились поддержкой мужа с самого начала. Но это — анализ. Теперь — план.
Он взял чистый лист бумаги и ручку.
—Пункт первый. Прекращаете все попытки выгнать её «по-хорошему». Это бесполезно. Она играет в другую игру — на ваше истощение и чувство висти сына.
—Пункт второй. Меняете тактику. Вы — собственники. Вы устанавливаете правила. С сегодняшнего дня вы их формулируете письменно.
—Пункт третий. Фиксация. У вас уже есть аудиозаписи. Хорошо. Но недостаточно. Нужны материальные доказательства: фото порчи вещей (эту шкатулку ещё не выбросили?), скриншоты переписок или постов в соцсетях, если есть оскорбления. Показания свидетелей — например, той соседки, которая подтвердит отсутствие ремонта. И, самое главное, факт кражи денег. Заявление в полицию на Игоря — не ради денег, а ради протокола. Это документ, подтверждающий противоправные действия в вашем доме с молчаливого согласия его тёти.
Максим поднял голову.
—Сергей Петрович, а как же… Она же мать. Участковый…
—Участковый, — перебил тесть, — прежде всего полицейский. Ему нужны факты и спокойный район. Если к нему придут собственники квартиры с заявлением о том, что постороннее лицо отказывается покинуть их жильё, мешает проживанию, а также есть факт кражи с участием её родственника, он будет на вашей стороне. Ему не нужны скандальные бабушки на участке. Он проведёт беседу. А официальная беседа — сильный психологический инструмент.
Он дописал что-то на листе.
—Вот ваш алгоритм. Завтра же вы составляете официальное, письменное уведомление Галине Петровне о необходимости освободить жилое помещение в течение десяти дней. Вручаете под подпись (свидетелем буду я, если нужно). В нём ссылаетесь на нарушение вашего права собственности и правила совместного проживания. Копию — себе. Одновременно с этим пишете заявление в полицию на Игоря. После беседы участкового с вашей матерью, — он посмотрел на Максима, — шансы, что она съедет «по-хорошему», резко возрастут.
— А если не съедет? — спросила Надя.
—Тогда следующий шаг — иск в суд о выселении. Это дольше, но, имея на руках уведомление, заявление в полицию и ваши записи (суд их может принять во внимание как доказательство конфликта), вы выиграете. Суд не любит таких «гостей». Это ваша квартира. Закон на вашей стороне.
Он отодвинул листок к ним.
—Вопросы есть?
Максим молчал,переваривая. Всё звучало так просто, холодно и логично. Никаких эмоций. Только факты и процедуры.
—Вопрос один, — тихо сказал Максим. — Вы нам поможете? С формулировками? С этим… уведомлением?
Сергей Петрович впервые за весь вечер посмотрел на него без привычной критики. Взгляд был строгим, но не враждебным.
—Я помогу своей дочери и внучке. И вам, как их защитнику. Вы, наконец, решились быть им. Это главное. Остальное — бумажная работа.
На обратном пути в машине царило молчание. Но оно не было тяжёлым. Впервые за много недель у Нади было чёткое ощущение почвы под ногами. Не зыбкой трясины семейных драм, а твёрдого, пусть и сурового, правового поля.
—Ты уверена? — спросил Максим, не глядя на дорогу. — Это будет война до конца. После такого мы с мамой, наверное, никогда…
—У нас уже была война, Макс, — перебила его Надя. — Просто мы не решались в ней участвовать. Теперь у нас есть план. И союзник.
Он кивнул. Его рука накрыла её руку на подлокотнике. Это был первый сознательный, не вынужденный жест близости за долгое время. Он был холодным, но крепким.
Дома их ждала тишина. Галина Петровна, видимо, уже спала. Они прошли в спальню. Надя достала из шкафа ту самую, вымытую, но пустую шкатулку. Доказательство. Она положила её на стол рядом с чистым листом бумаги. Завтра начиналось новое время. Время не эмоций, а действий. И они были готовы.
Вечер, последовавший за визитом к отцу, они потратили на молчаливую подготовку. Максим с помощью Сергея Петровича, общавшегося с ними по видеосвязи, составил текст уведомления. Он был сухим и неопровержимым, как постановление суда.
«Гражданке Петровой Г.П. от собственников жилого помещения… В связи с окончанием срока, на который вы были временно размещены… а также в связи с систематическим нарушением правил совместного проживания… ущемлением прав собственников… просим вас освободить указанное жилое помещение в течение десяти календарных дней…»
Каждое слово было выверено, каждая формулировка отшлифована. Надя распечатала документ в двух экземплярах. На их экземпляре Максим твёрдой рукой поставил свою подпись и протянул ручку ей. Взгляды их встретились. Она тоже подписалась. Теперь они были единым фронтом не только на словах.
Утром, проводив Катю в сад, они вернулись в квартиру, где уже царил знакомый запах «Красной Москвы». Галина Петровна, в халате, накрывала на стол для завтрака, демонстративно игнорируя их.
— Мама, сядь, пожалуйста. Нам нужно серьёзно поговорить, — сказал Максим. Его голос был спокоен, но в нём не было и тени прежних колебаний.
—Разговаривай, я слушаю, — буркнула она, но на стол не села, осталась стоять, вытирая руки о полотенце.
Максим положил на стол лист с уведомлением. Рядом — пустая шкатулка.
—Мы больше не можем продолжать жить в таком режиме. Ты проживаешь в нашей квартире, не являясь собственником. Изначально речь шла о временном размещении на срок ремонта, который, как мы выяснили, не проводился.
Галина Петровна побледнела, губы её плотно сжались.
—Вот как. Выяснили. Значит, я вам врать стала? Старуху выгоняете на улицу?
—Ты не на улице. У тебя есть своя квартира, пригодная для проживания, — холодно парировал Максим. — Ты сознательно ввела нас в заблуждение, чтобы остаться здесь. Кроме того, ты систематически нарушала наши права: портила вещи Нади, высказывала непрошеные советы по воспитанию нашей дочери, позволяла своим родственникам приходить в наше отсутствие, что привело к краже крупной суммы денег.
— Я ничего не портила! И кражу вы на Игоря зря повесили! Он вернёт!
—Это не имеет значения, — вмешалась Надя, её голос звучал ровно, хотя сердце бешено колотилось. — Факт в том, что мы, как собственники, больше не даём согласия на твоё проживание здесь. Вот официальное уведомление. В нём указан срок — десять дней. Просим тебя в течение этого времени собрать вещи и вернуться к себе.
Галина Петровна уставилась на бумагу, как на ядовитую змею. Она медленно протянула руку, взяла листок, прочла первые строки. Её пальцы задрожали.
—Что это? Уведомление? Собственники? — её голос начал набирать силу, переходя в крик. — Я — мать! Я тебя родила, выкормила, а ты мне… бумажки какие-то суёшь?! Это мой дом столько же, сколько и твой! Я здесь хозяйка!
— Нет, мама, — тихо, но очень чётко произнёс Максим. — Хозяйка здесь Надя. И я. Мы купили эту квартиру, мы её оплачиваем. Ты — гостья. Чья гостеприимность исчерпана.
В глазах Галины Петровны вспыхнула настоящая ярость. Она скомкала уведомление и швырнула его на пол.
—Никуда я не поеду! Попробуйте меня выгнать! Я вызову полицию! Я всем расскажу, как сын с невесткой выкинули старую мать на мороз! Посмотрим, что люди скажут! Участкового позову! Пусть разбирается!
—Мы его уже ждём, — сказала Надя. Она подняла с пола смятый лист, разгладила его. — Мы как раз и хотим, чтобы участковый разобрался. И чтобы он зафиксировал, как постороннее лицо отказывается покидать нашу квартиру после официального требования. И заодно мы передадим ему заявление о краже, совершённой Игорем. Чтобы было комплексно.
Этот расчётливый, спокойный ответ ошеломил Галину Петровну сильнее крика. Она отшатнулась, её взгляд метался от сына к невестке.
—Вы… вы с ума сошли… Вы против семьи идёте…
—Семья не ворует, мама, — сказал Максим, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная боль. — Семья не лжёт о потопе. Семья не пытается захватить чужой дом. Ты и твоя сестра с Игорем — вы пошли против нас. Мы просто защищаемся.
В этот момент раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Все вздрогнули. Галина Петровна посмотрела на них с животным страхом.
—Кто это?
—Участковый, скорее всего, — сказал Максим, направляясь к двери. — Мы договорились о беседе.
Он открыл. На пороге стоял немолодой, грузный мужчина в полицейской форме, с серьёзным, усталым лицом.
—Иванов? Меня вызывали? О беседе.
—Да, правильно, заходите, пожалуйста, — пропустил его Максим.
Увидев полицейского, Галина Петровна мгновенно перестроилась. Её осанка согнулась, голос стал слабым и дрожащим.
—Офицер, спасите… Меня выгоняют… Сын с невесткой… Больную старуху на улицу…
Участковый, представившийся как Андрей Викторович, тяжело вздохнул. Он видел таких сценариев десятки.
—Успокойтесь, гражданка. Давайте по порядку. Кто здесь собственники?
Максим показал документы на квартиру. Надя протянула смятое, но читаемое уведомление и заявление по факту крахи с приложенной распечаткой скриншота с суммой перевода Игорю (его Максим выудил из старой переписки, где тот просил в долг «на бизнес»). Она также молча положила на стол пустую шкатулку.
Участковый внимательно всё просмотрел, выслушал короткое, без эмоций изложение фактов от Максима. Затем повернулся к Галине Петровне.
—Гражданка Петрова, вы прописаны по адресу: улица Садовая, 15, кв. 34?
—Да, но…
—И вы подтверждаете, что проживаете здесь временно, по приглашению собственников?
—Я… я мать!
—Это не ответ на мой вопрос. Проживаете временно? Ремонт в вашей квартире завершён?
Под его спокойным,профессиональным взглядом Галина Петровна попыталась снова разыграть спектакль, но слова теперь звучали фальшиво и скомкано.
—Они… они меня не любят… Хотят избавиться…
—Меня интересуют факты, а не чувства, — пресёк её участковый. — Собственники представили доказательства вашего длительного проживания и документ — уведомление об освобождении помещения. Закон на их стороне. Если вы добровольно не выполните требование, они имеют право обратиться в суд. Суд, учитывая все обстоятельства, включая кражу, совершённую вашим родственником в этом жилище, вынесет решение о вашем принудительном выселении. Вам это нужно?
В его словах не было угрозы, только констатация. И это было страшнее всего. Старая тактика — слёзы, крики, игра на публику — не сработала. Закон оказался бетонной стеной.
Галина Петровна замолчала. Вся её напускная слабость испарилась. Она стояла прямая и жёсткая, но в её глазах горел огонь не ярости, а сокрушительного поражения. Она смотрела на сына, ища в его глазах хоть искру сомнения, жалости. Но Максим смотрел на неё прямо, и его взгляд был пуст. Всё, что могло там гореть — любовь, вина, надежда — уже сгорело.
— Я всё поняла, — прошипела она, и её голос был сухим, как осенний лист. — Поняла, кто вы такие. Благодарные. Хорошо. Я уеду. Но чтобы вы знали — уезжаю не потому, что вы меня победили. А потому, что не хочу жить с такими… расчётливыми людьми. Свою квартиру я ещё успею привести в порядок. Без вашей помощи.
Она повернулась и, не глядя ни на кого, гордо пошла в гостиную, громко захлопнув за собой раздвижную дверь.
Участковый кивнул Максиму и Наде.
—Документы я взял на заметку. Если будут угрозы или отказ освободить помещение в срок — звоните сразу. Добрый день.
Когда за ним закрылась входная дверь, в квартире воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Ни телевизора, ни приглушённых всхлипов, ни шагов. Только тиканье часов на кухне.
Максим опустился на стул и закрыл лицо руками. Его плечи слегка вздрагивали. Надя подошла, положила руку ему на спину, но не сказала ничего. Слова были сейчас лишними.
Победа была безрадостной и горькой. Они отстояли свой дом, но цена этому оказалась непомерно высокой. Они выиграли битву, но поле боя было усеяно осколками того, что когда-то называлось семьёй. И эти осколки уже ничто и никогда не могло склеить обратно.
Первые дни после отъезда Галины Петровны были странными. Тишина, которая воцарилась в квартире, казалась не естественной, а звенящей, натянутой, как струна. Отсутствовали не только её голос и звук телевизора, но и то фоновое напряжение, которое стало частью атмосферы дома. Теперь эту пустоту нужно было чем-то заполнить, и оказалось, что это труднее, чем выдержать саму войну.
Надя начала с малого. Она вынула из ящика на кухне лишнюю зубную щётку, выбросила в мусорное ведро почти полный флакон «Красной Москвы», смахнула с комода в прихожей пыль откуда-то взявшимся платочком. Каждый предмет, связанный со свекровью, она убирала методично, без злорадства, с каким-то даже обречённым спокойствием. Она переставила телевизор в гостиной на прежнее место, вернула на тумбочку свой ноутбук. Но ощущение, что она снова хозяйка, не приходило. Было чувство, будто она входит в чужую, разорённую квартиру.
Максим жил как в тумане. Он ходил на работу, возвращался, играл с Катей, но делал это автоматически. Его взгляд часто упирался в пустой диван в гостиной, где теперь аккуратно лежали их с Надей пледы, и замирал там надолго. Он не звонил матери. Она тоже не звонила. Между ними возникла стена молчания, более прочная и высокая, чем все предыдущие ссоры.
Игорь вернул деньги. Все сто пятьдесят тысяч. Он принёс их вечером, через три дня после скандала, не заходя в квартиру, а встретившись с Максимом в подъезде. Передал толстую пачку в тишине, кивнул и ушёл, не поднимая глаз. Максим положил деньги на тумбочку в спальне. Они пролежали там два дня, прежде чем Надя убрала их в сейф. Эти купюры пахли унижением и предательством, и тратить их на отдых теперь не хотелось.
Катя однажды вечером, во время ужина, спросила:
—А бабушка Галя больше не придёт?
Надя и Максим переглянулись.
—Нет, рыбка, не придёт, — мягко сказал Максим.
—А почему?
—Потому что её дом в другом месте. Она поехала туда.
—А она на нас обиделась? — Катя смотрела большими, понимающими глазами.
—Немного, да, — честно ответила Надя. — Но иногда взрослые обижаются, даже когда не правы.
—Мне её немножко жалко, — тихо призналась девочка. — И немножко не жалко. Она мою игрушку сломала и не извинилась.
Это детское,простое разделение чувств было как удар прямо в сердце. Даже ребёнок чувствовал эту двойственность.
Прошла неделя. Надя удалила все аудиозаписи с телефона. В этом не было больше нужды, а слушать их было невыносимо. Она вымыла квартиру с особым усердием, как после долгой болезни, выветривая запахи и память о произошедшем. Но чистота была только поверхностной.
Однажды вечером, когда Катя уже спала, они с Максимом оказались вдвоём в гостиной. Он сидел в кресле, листая ленту новостей на телефоне, но по стеклянному взгляду было видно, что он не читает. Надя допивала чай у окна, глядя на тёмные окна дома напротив.
—Ты не позвонишь ей? — спросила она наконец. Не как упрёк, а как констатацию.
—Не знаю, — ответил он, не отрываясь от экрана. — А ты бы хотела?
—Это не имеет значения. Это твои отношения с матерью.
—Мои? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Это были наши отношения. Все эти месяцы. Ты была в центре этого шторма. Как я могу теперь с ней говорить, не предав тебя снова?
Надя повернулась к нему.
—Я не прошу тебя её предавать. И я не прошу тебя выбирать. Выбор уже сделан. Ты выбрал нас. Нашу семью. Теперь вопрос в другом: что ты чувствуешь по отношению к ней после всего?
Максим отложил телефон,провёл рукой по лицу.
—Я чувствую пустоту. И злость. И стыд. И ещё какую-то дикую усталость. Я думал, когда она уедет, станет легче. А стало… тяжелее по-другому. Как будто я ногу отморозил, а теперь она отогревается. Больно.
Он встал, подошёл к окну, стоял рядом, глядя в одну точку.
—Она, наверное, сейчас у тёти Люды. Обсуждает, какая я неблагодарная сволочь. И я часть меня с ней согласна. Потому что я её сын. А сын не должен…
—Не должен что? — тихо спросила Надя. — Не должен защищать свою жену и ребёнка? Не должен охранять границы своего дома? Максим, она переступила все мыслимые черты. Она лгала, манипулировала, позволяла воровать у нас. Это не материнское поведение. Это поведение оккупанта.
— Я знаю! — он резко обернулся, и в его глазах блеснули слёзы, которые он отчаянно сдерживал. — Я всё знаю, Надя! Я это всё видел и понимаю умом. Но здесь… — он ударил себя кулаком в грудь, — здесь всё сжалось в комок. И этот комок мешает дышать.
Он подошёл к дивану и сел, опустив голову на руки. Надя смотрела на него и понимала, что их победа не объединила их, а, наоборот, отдалила. Они прошли через ад вместе, но вышли из него разными людьми: она — с чувством горького облегчения и желанием забыть, он — с незаживающей раной вины и потери.
Она села рядом, но не обняла его. Прикосновение сейчас могло быть воспринято как жалость, а он в ней не нуждался.
—Время, — сказала она. — Нужно время, Макс. Чтобы всё улеглось. Чтобы ты понял, что ты не предатель. Ты просто взрослый мужчина, который защитил свою семью. Возможно, она когда-нибудь это осознает. Возможно, нет. Но это уже не твоя ответственность.
— А как жить с этим осознанием? Что твоя мать — такой… человек? — его голос сорвался.
—Так же, как и я живу с этим. День за днём. Принимая, что некоторые люди, даже самые близкие, не соответствуют твоим ожиданиям. И ты не обязан их за это любить. Ты можешь просто отпустить.
Он ничего не ответил. Они просидели так ещё долго, в тишине, каждый со своими мыслями, своими призраками. В комнате было чисто, уютно, всё стояло на своих местах. Но дом их был похож на картинку из глянцевого журнала, за которой скрывалась пустота.
Через несколько дней Надя узнала от общей знакомой, что Галина Петровна действительно живёт у сестры. И что она всем рассказывает душераздирающую историю о том, как её выгнал единственный сын, ослеплённый злой и корыстной женой. Эта история уже обрастала подробностями, которых никогда не было. Надя просто выслушала это и поблагодарила за информацию. Бороться с этим было бессмысленно. Правда была на их стороне, но правда редко бывает такой же увлекательной, как красивая ложь.
Вечером того же дня, после того как Катю уложили спать, они снова оказались в гостиной. Максим включил какой-то фильм, но не смотрел его. Надя вязала, делая вид, что это её занимает. На экране мелькали чьи-то жизни, полные ярких страстей и простых решений. Их же жизнь была тихой, сложной и разбитой.
Когда фильм закончился и в квартире снова воцарилась тишина, Максим вдруг произнёс:
—Ты права. Нужно время.
Она посмотрела на него.
—Я не знаю, сколько его понадобится. И восстановится ли что-то вообще. Но я хочу попробовать. Попробовать снова быть здесь. Не просто физически. По-настоящему.
Он посмотрел на неё, и в его взгляде впервые за многие недели было не отчаяние, а усталая, смиренная решимость.
Надя кивнула.Она отложила вязание и медленно протянула руку через диван. Её пальцы коснулись его ладони. Он не отдернул руку. Он сжал её. Сначала слабо, неуверенно, потом крепче.
Они сидели так, держась за руки, в тишине своего отвоёванного, но такого покалеченного дома. За окном горели огни чужих окон, в которых, наверное, кипели свои драмы, свои тихие войны и свои хрупкие перемирия.
«Ремонт» в маминой квартире, которого никогда не было, закончился. А их собственный ремонт — ремонт доверия, любви и общего пространства — только начинался. И никто не знал, хватит ли у них сил, времени и терпения, чтобы когда-нибудь его завершить. Они могли лишь сидеть и держаться за руки в темноте, понимая, что это — единственный фундамент, который у них остался. И с него придётся строить всё заново.