— Виктор! Ты что, издеваешься?! Тридцать первое декабря, а ёлки нет!
Галина стояла посреди гостиной, сжимая в руках коробку с ёлочными игрушками. Стеклянные шары позвякивали, будто вторя её возмущению. На столе уже лежали нарезанные овощи для салатов, в холодильнике остывала курица, а в углу, где каждый год стояла пушистая красавица, зияла пустота.
— Галь, ну зачем эта суета? — Виктор даже не поднял головы от газеты. — Дерево в квартиру тащить, потом иголки месяц собирать. Ерунда всё это.
— Ерунда?! — Она так резко поставила коробку на комод, что внутри что-то хрустнуло. — У нас внуки приедут! Лёшка с Машенькой ждут праздника, а ты... Ты даже встать с дивана не можешь!
— А что я? Я тебе ещё в прошлом месяце говорил — давай в этом году без ёлки обойдёмся. Ты сама согласилась вроде.
— Я?! — Галина развернулась к нему, и лицо её налилось краской. — Я молчала, потому что устала с тобой спорить! Это же не согласие, это просто... Ты вообще когда последний раз что-то для семьи сделал по своей инициативе?
Виктор наконец отложил газету и посмотрел на неё с раздражением:
— Опять начинается! Вечно тебе что-то не так. То ёлку не ту купил, то подарки не те, то настроения праздничного у меня нет. Может, я просто устал от этих ваших театров каждый год?
— Театров? — Её голос стал тише, но в нём зазвучали нотки, от которых Виктору стало не по себе. — Значит, для тебя Новый год — театр. А мои старания последние тридцать лет — тоже спектакль?
Она подошла к окну, за которым уже сгущались декабрьские сумерки. На улице люди тащили ёлки, смеялись, останавливались у продавцов с мишурой и гирляндами. Обычный предновогодний вечер. Только в её квартире праздника не ощущалось.
— Помнишь, как Лёшка в детстве ждал, когда мы ёлку наряжать будем? — Галина говорила, не оборачиваясь. — Он с утра вставал, к окошку бежал — не несёт ли папа ёлочку. А ты всегда находил отговорки. То работа, то голова болит, то в очереди долго стоять надо.
— Ну хватит уже ворошить прошлое! — Виктор поднялся с дивана. — Я деньги в дом приносил, на столе всегда всё было. А ёлку... Да можно было и искусственную купить, раз такая проблема!
— Искусственную?! — Она резко обернулась. — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Это же не про саму ёлку речь, это про то, что тебе плевать! На меня, на внуков, на то, что для них важно!
Зазвонил телефон. Галина взяла трубку, и лицо её на миг смягчилось:
— Алло, Лёшенька! Да, родной, всё готово. Завтра к обеду приезжайте... Что? Ёлка? Конечно, стоит уже, большая, красивая... Машенька хочет сама шарики повесить? Замечательно, повесит...
Она положила трубку и медленно повернулась к мужу. В её глазах Виктор увидел что-то новое — не злость, не обиду, а какую-то холодную решимость.
— Знаешь что, Витя? — Голос её был спокойным, почти безразличным. — Хватит. Я устала. Тридцать два года замужем, и всё время одно и то же. Ты равнодушен ко всему, что не касается тебя лично. А я... Я дура, которая пытается из этого хоть что-то сделать.
— Галь, ты чего? — Он шагнул к ней, но она подняла руку, останавливая его.
— Не надо. Я приготовлю праздничный стол. Внуки приедут, мы отметим Новый год. Но это будет последний раз, когда я делаю вид, что всё нормально. После праздников... Мне нужно подумать. О многом подумать.
Виктор растерянно посмотрел на жену. Впервые за долгие годы он увидел в её глазах не привычную готовность смириться и простить, а что-то совершенно другое. Что-то, от чего стало не по себе.
— Ты это... серьёзно? Из-за какой-то ёлки?
— Это не из-за ёлки, — тихо сказала Галина и вышла на кухню, закрыв за собой дверь.
Виктор остался один в гостиной. Он опустился обратно на диван и уставился в потолок. Странное чувство — будто что-то важное ускользает сквозь пальцы, но он никак не может понять, что именно.
Из кухни доносился звук ножа по разделочной доске. Ровный, методичный. Галина резала что-то для салата, и в этих звуках чувствовалась какая-то окончательность.
Он вспомнил, как в прошлом году она тоже просила купить ёлку. Он тогда отмахнулся — мол, завтра схожу. Потом забыл. Она сама поехала на рынок, притащила огромную сосну, еле в дверь протиснула. Он только буркнул что-то про то, что иголки везде будут, и ушёл к телевизору.
А позапрошлый год? Тогда он вообще уехал к другу на дачу за два дня до праздника. Вернулся к столу уже готовому. Галина молчала весь вечер, только улыбалась внукам натянуто.
— Витя, — голос жены заставил его вздрогнуть. Она стояла в дверях, вытирая руки о полотенце. — Помнишь, как мы познакомились?
— Галь, зачем сейчас об этом?
— Ответь просто. Помнишь?
Он кивнул:
— Конечно. На танцах в клубе. Ты была в красном платье, я подошёл пригласить...
— А что ты мне тогда сказал? — Она прислонилась к дверному косяку, и в её голосе появилась какая-то грустная насмешка.
— Я... — Виктор замялся. — Ну, что-то комплимент сказал, наверное.
— Ты сказал: "Девушка, можно с вами станцевать? Обещаю, что всю жизнь буду делать вас счастливой." — Галина усмехнулась. — Красиво звучало. Я поверила.
— Галина Петровна, при чём тут...
— При том, Виктор Семёнович, — она перешла на официальный тон, и это прозвучало страшнее любого крика, — что за тридцать два года ты ни разу не выполнил это обещание. Ни разу. Ты просто привык, что я рядом. Как мебель. Как обои на стене.
— Да перестань ты! — Он вскочил. — Я работал, зарабатывал, на стол клал! Квартиру получили, машину купили! Это что, не считается?
— Считается, — кивнула она. — Ты хороший добытчик, Витя. Только вот семья — это не только деньги на счёте. Это когда муж замечает, что жена устала. Когда помогает без напоминаний. Когда хотя бы иногда думает не только о себе.
Она вернулась на кухню, и Виктор услышал, как она открыла холодильник. Потом что-то упало, и раздался её приглушённый всхлип. Он хотел подойти, но ноги будто приросли к полу.
На столике лежала старая фотография в рамке. Молодые они, Лёшка маленький между ними. Все трое смеются. За их спинами — ёлка, вся в мишуре и огоньках. Виктор взял рамку в руки и вдруг понял: на этой фотографии он был другим. Счастливым. Живым.
Когда же всё изменилось?
Виктор поставил рамку обратно и решительно направился к входной двери. Куртку натянул на ходу, шапку в кармане нашёл.
— Ты куда? — Галина выглянула из кухни.
— За ёлкой, куда же ещё! — Он застёгивал молнию, не глядя на неё. — Сейчас схожу, куплю. Всё будет, как ты хотела.
— Витя, стой.
— Что стой? Ты же сама...
— Не надо, — она устало провела рукой по лицу. — Уже поздно. Все нормальные ёлки разобрали, остались только обдерганные. Да и дело не в этом совсем.
— А в чём тогда?! — Он развёл руками. — Объясни мне, в чём?!
— В том, что ты идёшь за ёлкой не потому, что хочешь сделать приятное внукам или мне. А потому, что испугался. Испугался, что я правда что-то изменю в своей жизни.
Виктор стоял у двери, и слова застревали в горле. Она была права. Он действительно испугался. Только сейчас, глядя на её лицо, он понял — жена не шутит. Она устала по-настоящему.
— Галь, ну что ты хочешь от меня? — Он снял куртку, бросил на вешалку. — Я же пытаюсь...
— Вот именно — пытаешься. Сейчас. Когда уже всё развалилось. А раньше где был? Когда я просила помочь с ремонтом на кухне — где был? Когда твоя мать меня при гостях унижала, называя плохой хозяйкой — ты что сделал?
— Это было давно, мать уже пять лет как умерла...
— Давно?! — Галина шагнула к нему. — Для тебя давно! А я до сих пор помню каждое слово! "Галя руки из того места растут", "Галя сына моего не накормила", "Галя деньги на шмотки тратит"! И ты молчал! Сидел и молчал, будто тебя это не касалось!
— Я не хотел ссориться с матерью...
— А со мной ссориться можно, да? — Она засмеялась, но смех вышел горьким. — Я ведь никуда не денусь, правда? Я же жена примерная, терпеливая. Всё стерплю.
Зазвонил телефон снова. На этот раз Виктор взял трубку:
— Алло... Да, Лёш, это я... Что? Застряли в пробке? Ну, приедете когда-нибудь... Ёлка? Да, конечно, большая... Хорошо, до завтра.
Он положил трубку и посмотрел на жену:
— Они застряли где-то на трассе, только завтра утром будут.
— Значит, ещё есть время, — пробормотала Галина и вдруг села прямо на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене.
— Ты чего?! — Виктор бросился к ней. — Тебе плохо?
— Нет, Витя. Мне хорошо. Я просто устала стоять. Устала держаться. Устала делать вид, что справляюсь.
Он опустился рядом с ней на пол. Сидели молча, плечом к плечу. Где-то за стеной соседи включили музыку — весёлую новогоднюю песню. Смеялись, поздравляли друг друга.
— Помнишь, как Лёшка в пять лет пытался сам ёлку нарядить? — вдруг сказала Галина. — Уронил все шары, половина разбилась. Ты тогда на него накричал так, что он в угол забился и плакал до вечера.
— Я... я не помню этого.
— Конечно, не помнишь. Ты вообще мало что помнишь из того, что касается семьи. Зато про каждую свою рыбалку можешь часами рассказывать.
— Галина, хватит! — Он вскочил. — Что ты хочешь? Чтобы я на коленях прощения просил? За все тридцать два года разом?
— Я хочу, — она медленно поднялась, глядя ему прямо в глаза, — чтобы ты хоть раз подумал не о себе. Хоть раз. Но ты не можешь. Потому что привык жить так.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Виктор остался стоять посреди коридора, и впервые за много лет он почувствовал себя совершенно потерянным.
Виктор не спал всю ночь. Лежал на диване в гостиной, смотрел в темноту и слушал, как за стеной ворочается Галина. Часы на стене отсчитывали минуты до утра, до приезда внуков, до того момента, когда всё окончательно рухнет.
В шесть утра он встал, оделся и тихо вышел из квартиры. На улице было ещё темно, мороз крепчал. Он шёл по пустым улицам, не зная точно, куда идёт, пока не вышел к тому самому рынку, где когда-то давно они с Галиной покупали первую ёлку для маленького Лёши.
Рынок был пуст. Последние продавцы собирали остатки товара. Виктор подошёл к единственной палатке, где ещё торчали несколько ободранных сосен.
— Мужик, ты чего так рано? — Продавец, пожилой мужчина в ватнике, недовольно посмотрел на него. — Уже закрываемся.
— Мне ёлку нужно.
— Вон те, что остались. Выбирай, если подходят. Но товар уже никакой, честно скажу.
Виктор обошёл вокруг облезлых деревьев. Все были кривые, с проплешинами, непригодные. Он вдруг представил, как Машенька откроет дверь, увидит это убожество и разочаруется. Как Галина промолчит, но в глазах будет та же пустота, что и вчера.
— Слушай, дед, — Виктор повернулся к продавцу. — А где те, что хорошие? Настоящие?
— Так их разобрали ещё позавчера! Надо было приходить вовремя, а не в последний день. Хотя... — старик почесал затылок. — Есть у меня одна. Красавица, сам хотел домой везти. Но если очень надо...
Он завёл Виктора за палатку. Там, укрытая брезентом, стояла пушистая ель — ровная, высокая, с густыми ветками.
— Это... Сколько? — Виктор сглотнул.
— Пять тысяч. Последняя цена. Можешь искать дешевле, но не найдёшь уже нигде.
У Виктора в кармане было три тысячи — те самые, что он откладывал на новый спиннинг. Он мечтал о нём полгода, выбирал модель, читал отзывы.
— Дед, а можно за три?
— Не, брат. Я сам денег на неё отвалил немало. Пять или никак.
Виктор достал телефон. Позвонил своему другу Серёге:
— Серый, выручай. Мне срочно две тысячи нужны. Да, сейчас. Да, верну, куда я денусь... Не могу объяснить, просто поверь — это важно.
Через полчаса он стоял у подъезда с огромной елью. Тащил её на третий этаж один, останавливаясь на каждом пролёте — спина ныла, руки затекали, но он упрямо полз выше. На втором этаже споткнулся, ёлка выскользнула, покатилась вниз. Он ругнулся, побежал за ней, снова взвалил на плечо.
Когда наконец втащил дерево в квартиру, был весь в поту, щека расцарапана ветками, на куртке смола. Галина стояла на кухне и смотрела на него с таким изумлением, будто увидела привидение.
— Витя, ты... откуда?
— Купил, — он тяжело дышал, прислонив ёлку к стене. — Лучшую. Для Машеньки. Для тебя.
— В шесть утра? На рынке?
— На рынке. Последнюю взял. За все деньги, что были. — Он вытер пот со лба. — И у Серёги ещё занял. Спиннинг теперь не куплю, на который копил.
Галина молчала. Подошла ближе, провела рукой по веткам. Ёлка была правда красивая — пышная, пахла лесом и морозом.
— Витя, ты же понимаешь, что это ничего не меняет? — Голос её дрожал. — Одна ёлка не исправит тридцать два года.
— Я знаю, — он опустился на стул. — Я всё понимаю, Галь. Я был плохим мужем. Эгоистом. Я не замечал, как ты устаёшь, не помогал, не ценил. Я жил так, будто ты должна мне просто потому, что я мужчина и кормилец.
— И что теперь?
— А теперь... — Виктор поднял на неё глаза. — Теперь я хочу попробовать всё исправить. Не знаю, получится ли. Наверное, нет. Но я буду стараться. Каждый день. Не ради того, чтобы ты осталась. А потому что ты этого заслуживаешь. Давно заслуживаешь.
За окном забрезжил рассвет. Город просыпался, готовясь к празднику. Где-то хлопали петарды, смеялись дети, играла музыка.
— Давай нарядим ёлку? — тихо предложила Галина. — Внуки скоро приедут.
Виктор кивнул и пошёл доставать коробку с игрушками. Руки тряслись — от усталости или от страха, что она всё равно уйдёт, он не знал. Но впервые за много лет он делал что-то не потому, что надо, а потому что хотел. Хотел увидеть улыбку на лице жены. Настоящую.
Они наряжали ёлку молча. Виктор подавал игрушки, придерживал ветки, когда Галина вешала гирлянду. Не ругался, когда она переставляла шар, который он уже повесил. Просто делал то, что она просила.
В десять утра раздался звонок в дверь. Машенька ворвалась в квартиру вихрем:
— Баба Галя! Деда Витя! С Новым годом!
Шестилетняя девочка замерла, увидев ёлку:
— Ой, какая красивая! Можно я игрушки повешу?
— Конечно, солнышко, — Галина присела рядом с внучкой. — Дедушка специально для тебя самую лучшую выбрал.
Лёша вошёл следом, неся сумки с подарками. Виктор перехватил у него пакеты:
— Давай, сынок, я на кухню отнесу. Мать, что ещё сделать надо? Может, стол накрыть помочь?
Галина обернулась так резко, что чуть не уронила коробку с мишурой. Виктор на кухне. Добровольно. Предлагает помощь.
— Можешь нарезать колбасу и сыр на нарезку, — осторожно сказала она, ожидая обычного: "Да ладно, сама справишься".
— Хорошо. Где доска? И ножом каким резать?
Он действительно пошёл на кухню. Галина услышала, как он открывает шкафчики, что-то ищет, тихо ругается, когда уронил вилку. Но не позвал её. Делал сам.
Лёша подошёл к матери, обнял за плечи:
— Мам, вы поругались? Папа какой-то странный. В жизни не видел, чтобы он на кухне что-то делал.
— Не знаю, сынок, — Галина смотрела на ёлку, которую внучка усердно украшала. — Может, просто устал быть прежним.
К обеду стол был накрыт. Виктор носил тарелки, подливал гостям, развлекал Машеньку рассказами про то, как сам в детстве ёлку наряжал. Галина сидела и смотрела на него, будто видела впервые.
После застолья Лёша с Машенькой вышли на балкон — смотреть салюты. Виктор начал собирать посуду.
— Витя, оставь. Потом уберу.
— Ничего, я сам. Ты отдохни.
Он понёс тарелки на кухню. Галина пошла следом, прислонилась к дверному косяку:
— Зачем ты это делаешь?
— А как надо? — Он открыл кран, стал мыть посуду. — Ты же устала. Я вижу.
— Раньше не видел.
— Раньше я был слепым. — Он обернулся, руки в мыльной пене. — Галь, я не обещаю, что стану идеальным. Наверное, буду срываться, забывать, лениться. Но я буду пытаться. Правда буду.
Она подошла, взяла полотенце, стала вытирать посуду, которую он мыл. Стояли рядом, плечом к плечу, как тогда, тридцать два года назад, когда переехали в эту квартиру и вместе мыли посуду после новоселья.
— Одной ёлки мало, Витя, — тихо сказала она.
— Знаю. Но это начало. Если ты дашь шанс.
Галина промолчала. Поставила вытертую тарелку в шкаф. Потом ещё одну. Виктор не настаивал, просто мыл дальше.
С балкона донёсся восторженный крик Машеньки — начался салют. Цветные огни отражались в окнах, город встречал Новый год.
— Баба, деда, идите скорее! — позвала внучка.
Они вышли на балкон. Виктор обнял Галину за плечи — осторожно, будто боялся, что она оттолкнёт. Она не оттолкнула. Просто стояла и смотрела на огни в небе.
А когда вернулись в комнату, Виктор увидел, что жена достала с антресолей старую коробку. Внутри лежали его рыболовные журналы.
— Отнеси на помойку, — сказала она. — Места занимают.
Он взял коробку, но на пороге обернулся:
— Галь, а может... не надо? Я их перечитаю, а потом сам выброшу то, что не нужно.
Она посмотрела на него долгим взглядом и вдруг улыбнулась — впервые за эти два дня по-настоящему:
— Ладно. Оставь. Место найдётся.
И в этом слове — "оставь" — было что-то большее, чем просто разрешение хранить старые журналы.