— Эта квартира куплена в браке, она общая! — орал Сергей, брызгая слюной. Лицо красное, вены на шее вздулись. — По закону половина моя! Я тут прописан!
Марина стояла у плиты. В кастрюле бурлил борщ, на крышку выкипала рыжая пена. Запахло горелым лавровым листом. Она машинально убавила газ. Рука дрогнула. Не от страха. От брезгливости.
— В браке я платила ипотеку, — тихо произнесла она. Голос сел, в горле першило, будто песка насыпали. — А ты пил пиво. И «искал себя». Десять лет искал. Чемодан за порогом.
— Что ты сказала? — Сергей осекся.
Он сидел за кухонным столом в вытянутых на коленях трениках. На клеенке — липкое пятно от вчерашнего варенья, которое он так и не вытер. Рядом — банка дешевого лагера по акции из «Пятерочки». Его любимый натюрморт.
Марина выключила конфорку. Вытерла руки о вафельное полотенце. Ткань шершавая, неприятная.
— Я сказала: собирай вещи. Сейчас.
Она не кричала. Сил на крик не было. В висках стучало: тук-тук-тук. Давление, наверное. Опять погода меняется или нервы сдают.
Сергей хмыкнул. Открыл банку. Пшикнуло.
— Не смеши меня, Марин. Куда я пойду? И с чего бы? У нас семья. Кризис, бывает. Ты просто устала.
Он действительно не понимал. Для него это была очередная бабская истерика. Пошумит, поплачет в ванной, а потом котлет положит.
Марина прошла в коридор. Достала с антресоли старый чемодан на колесиках. Молния на нем заедала еще с той поездки в Анапу в 2018-м. Дернула собачку. Та поддалась с противным скрежетом.
— Ты чего удумала? — Сергей появился в дверном проеме. В одной руке пиво, другой чешет живот под майкой.
— Вещи твои собираю.
Она открыла шкаф. Его полка нижняя. Сваленные в кучу футболки, носки без пар. В нос ударил запах несвежего мужского белья и табака. Марину замутило.
Она сгребла охапку одежды и швырнула в чемодан.
— Э, полегче! Это «Адидас»! — возмутился муж. — Ты больная? Я сейчас полицию вызову! Скажу, что ты меня из законного жилья выживаешь. У меня тут доля!
Марина остановилась. Посмотрела на него. Взгляд тяжелый, пустой.
— Доля? — переспросила она. — Сережа, у тебя доля только в пивном ларьке за углом, где ты постоянный клиент. Эта квартира оформлена на меня. Брачный договор помнишь? Тот самый, который ты подписал не глядя, потому что торопился на футбол к Витьке?
Сергей поперхнулся.
— Какой еще договор? Филькина грамота! Любой суд его отменит, если я докажу, что вкладывался в ремонт и быт!
— Вкладывался? — Марина достала телефон. Палец дрожал, никак не могла попасть по иконке «Сбербанк Онлайн». — Смотри. Вот история операций за пять лет. Моя зарплата — платеж за ипотеку. Моя премия — досрочное погашение. Моя подработка — коммуналка. А вот твои переводы. Три тысячи в марте — «на подарок маме». Пять тысяч в декабре — «купи продуктов». Всё.
Она сунула экран ему под нос. Цифры не врут.
— Ну, я же наличными давал! — начал выкручиваться он. Глаза забегали.
— Какими наличными, Сереж? Ты три года официально не работаешь. «Шабашки» твои? Так они уходили на бензин для твоей «Лады», которая больше стоит, чем ездит, и на пиво.
Сергей поставил банку на комод. След останется. Опять вытирать.
— Ты меркантильная стерва, — выплюнул он. — Я тебе лучшие годы отдал. Я тебя, можно сказать, из грязи достал, когда ты после развода с первым мужем мыкалась!
У Марины зачесался нос. Нервное. Ей захотелось чихнуть, но она сдержалась.
— Из грязи? Я пахала на двух работах, пока ты лежал на диване и рассуждал о политике. Я в старых сапогах ходила три зимы, чтобы закрыть платеж и не платить проценты банку. А ты в это время новый спиннинг покупал. За двенадцать тысяч. С кредитки, которую я потом и закрывала.
Она вернулась к шкафу. Джинсы, свитер с катышками, пара рубашек. Всё летело в чемодан комом.
— Не трогай! — Сергей схватил ее за руку. Пальцы у него были влажные, неприятные.
Марина вырвала руку. Резко. Больно.
— Не смей меня касаться.
Она пошла в ванную. Сгребла с полки его бритву, помазок с засохшей пеной, дезодорант, который уже месяц как закончился, но он всё равно хранил пустой флакон. Зачем?
Бросила всё это поверх одежды. Попыталась закрыть чемодан. Не сходился. Торчал рукав куртки. Марина надавила коленом. Молния зашипела и поползла.
— Я никуда не пойду, — Сергей уселся на пуфик в прихожей. Скрестил руки на груди. Вид боевой, но жалкий. — Вызывай приставов. Пусть выносят.
— Приставов долго ждать, — спокойно сказала Марина. В горле пересохло, очень хотелось пить. Просто воды. — Я сейчас позвоню твоему отцу. Николаю Петровичу. И расскажу, как ты проиграл на ставках те пятьдесят тысяч, которые он тебе дал на лечение зубов. А мне сказал, что потерял кошелек.
Лицо Сергея посерело. Отец был единственным человеком, которого он боялся. Николай Петрович, бывший военный, сюсюкаться не любил. И про ставки он не знал.
— Ты не посмеешь, — прошептал Сергей. — Это подло.
— Подло — это жить за счет женщины и орать, что ты хозяин, — отрезала Марина. — Я даю тебе десять минут. Если ты не уйдешь, я звоню отцу. И, кстати, я знаю, что ты взял микрозайм на мое имя через Госуслуги, когда я просила тебя записать меня к врачу. Пароль-то я сменила, но заявление в полицию уже написано. Лежит в папке. Ход не давала. Жалела.
Это был блеф. Почти. Заявление она написала, но до участка так и не дошла. Стыдно было. Но Сергей этого не знал.
Он вскочил.
— Тварь! — рявкнул он. Схватил куртку с вешалки. — Да подавись ты своей квартирой! Ноги моей здесь не будет!
— Вот и славно.
Он схватил чемодан. Тот был тяжелым, колесико скрипнуло и отвалилось, покатилось по ламинату. Сергей выругался матом, подхватил баул за ручку и потащил к двери.
— Ты еще приползешь! — крикнул он уже с лестничной клетки. — Одна останешься, никому не нужная в свои сорок пять! С кошками будешь жить!
— Ключи! — крикнула Марина.
Сергей остановился. Пошарил в кармане. Достал связку. Швырнул на пол. Ключи звякнули, подпрыгнули и отлетели к коврику.
Он с грохотом захлопнул тамбурную дверь.
Марина стояла в коридоре. Тишина. Только холодильник на кухне гудит.
Ну вот и всё.
Она медленно сползать по стене не стала. Это в кино так делают. В жизни колени просто дубовые, не гнутся. Она наклонилась, подняла ключи. Холодные.
Пошла на кухню. Борщ остывал. На столе так и стояла банка с пивом. Недопитая.
Марина взяла банку, вылила содержимое в раковину. Запахло дрожжами. Смяла жестянку и бросила в мусорное ведро.
Взяла тряпку. Намочила. С остервенением начала тереть липкое пятно на клеенке. Терла так, что пальцы побелели. Пятно не оттиралось. Старое. Въелось.
«Надо купить новую скатерть, — подумала она. — И замки сменить. Сегодня же. Мастер из ЖЭКа до восьми работает, телефон есть на квитанции».
Она села на стул. Тот самый, где пять минут назад сидел муж. Оглядела кухню. Обои в углу отошли — Сергей обещал подклеить полгода назад. Плинтус отвалился. Кран капает.
«Сама сделаю. Или найму. Деньги теперь будут. Его кормить не надо».
Завибрировал телефон. Сообщение в Ватсапе. От свекрови.
*«Мариночка, Сережа пришел сам не свой. Что случилось? Вы же такая хорошая пара. Может, помиритесь? Ему же идти некуда, у нас с отцом и так тесно».*
Марина посмотрела на текст. Палец завис над клавиатурой. Написать всё как есть? Про пиво, про диван, про микрозаймы?
Она заблокировала контакт.
Встала, налила себе стакан воды из-под фильтра. Выпила залпом. Сухость во рту прошла.
Подошла к окну. Во дворе кто-то парковался, мигая фарами. Обычный вечер. Мир не рухнул. Наоборот. Дышать стало легче. Будто форточку открыли в душной комнате.
Марина улыбнулась. Криво, устало, но искренне. Завтра суббота. Можно спать до обеда. И никто не включит телевизор на полную громкость в восемь утра.
А вы бы простили такое тунеядство ради сохранения семьи "как у всех"? Или считаете, что гнать надо было раньше? Пишите в комментариях, обсудим!