— Сто пятьдесят тысяч рублей. Плюс восемнадцать процентов годовых. Итого сто семьдесят семь. Переводи.
Лариса щелкнула нарисованным ногтем по экрану айфона. Калькулятор светился ядовито-зеленым.
Я стояла у плиты, помешивая борщ. Пар от кастрюли бил в лицо, но мне вдруг стало холодно. Рука с половником замерла. На запястье, под рукавом халата, нестерпимо зачесалось. Нервное. У меня всегда там чешется, когда случается дрянь.
— Лар, ты шутишь? — Я обернулась. Половник капнул жирным красным пятном на линолеум. Прямо на стык, где он немного отклеился. — Какие проценты? Ты же сказала: «Отдашь, как сможешь». Мы же подруги. Тридцать лет дружим.
Лариса сидела за моим столом, брезгливо отодвинув сахарницу с отколотым краем. На ней была новая шуба, которую она даже не расстегнула, хотя в кухне было душно.
— Дружба дружбой, а денежки счет любят. Марина, ты новости смотришь? Ключевую ставку видела? Инфляция двадцать процентов. Мои деньги у тебя полгода лежали. Они обесценились. Я, по-твоему, благотворительный фонд?
Я положила половник на подставку. Во рту пересохло. Язык стал шершавым, как наждачка.
Полгода назад у меня сломалась машина. Старенький «Форд», на котором я вожу маму на диализ три раза в неделю. Ремонт встал в сто пятьдесят тысяч. Двигатель.
У меня таких денег не было. Кредиты не давали — у меня и так ипотека за однушку сына.
Я пришла к Ларисе. Плакала. Пила валерьянку на её кухне с итальянским гарнитуром.
Лариса тогда обняла меня, пахнущая дорогими духами, и сказала: «Маринка, не дури. Мы же свои. На, возьми. Отдашь, когда встанешь на ноги».
И вот я встала. Скопила. Откладывала с каждой зарплаты, экономила на продуктах, покупала курицу по «красной цене» в «Пятерочке». Собрала ровно сто пятьдесят.
А теперь — сто семьдесят семь.
— У меня нет лишних двадцати семи тысяч, — тихо сказала я. — Лар, я еле-еле основную сумму наскребла. Ты же знаешь, я сейчас зубы лечу, хожу с временной пломбой, потому что на коронку не хватает.
Лариса закатила глаза.
— Ой, вечно ты прибедняешься. Зубы она лечит. А я, может, на Мальдивы хочу? Почему я должна терять свою выгоду из-за твоих проблем? Короче. Срок — до понедельника. Не вернешь с процентами — пойду к нотариусу. У меня расписка есть. И переписка в Ватсапе, где ты подтверждаешь долг. Суд присудит еще и издержки.
Она встала. Стул противно скрипнул.
В прихожей залаяла соседская собака — тонко, визгливо. У меня в висках застучало в такт этому лаю.
— Ты серьезно пойдешь в суд? Из-за двадцати тысяч? Против меня?
— Это не двадцать тысяч, Марина. Это принцип. Я хочу, чтобы ты научилась финансовой грамотности. А то привыкла на чужом горбу выезжать.
Она вышла в коридор, цокая каблуками. Там было тесно, пахло кошачьим лотком (хотя кота я убирала утром, запах въелся в старые обои).
— Жду перевод на Сбер. Номер тот же.
Дверь захлопнулась.
Я осталась одна.
Борщ на плите начал убегать. Шипение заливаемой конфорки привело меня в чувство. Я выключила газ.
Села на табуретку.
На столе остались крошки от печенья, которое Лариса грызла, пока я ей чай наливала.
«Подруга».
Крестная моего сына. Человек, которому я колола уколы, когда у неё спину прихватило, и бегала в аптеку в два ночи.
Тогда она не говорила про тарифы медсестры.
Я взяла телефон. Зашла в «СберОнлайн».
На счету — 152 400 рублей. Все мои накопления.
Двадцать семь тысяч. Где их взять?
До зарплаты две недели. Занять? У кого? Все живут от получки до получки.
Взять микрозайм? Влезть в кабалу?
Я смотрела на цифры на экране.
И тут меня накрыло. Не обидой. Злостью.
Такой холодной, расчетливой злостью.
Я вспомнила, как пять лет назад Лариса делала ремонт. Она жила у меня месяц. Ела, пила, мылась моей водой, пользовалась моим порошком.
Я ни копейки с неё не взяла.
Вспомнила, как её дочь поступала в институт, и я, используя старые связи в деканате (я там раньше методистом работала), договаривалась, бегала, просила. Бесплатно.
Я встала. Подошла к шкатулке, где лежали документы.
Достала старый блокнот. Я педант, я всё записываю.
2019 год. «Лариса, ремонт. Продукты — 15 000. Коммуналка (доля) — 3000».
2021 год. «Юбилей Ларисы. Я готовила стол на 20 человек. Продукты частично мои. Работа повара — 0».
Конечно, я не буду выставлять ей счет за прошлое. Это низко.
Но я заплачу ей эти проценты.
И это будет плата за то, чтобы этот человек навсегда исчез из моей жизни.
Я начала искать деньги.
Сняла с пальца золотое кольцо. Мамино. Тоненькое, с маленьким рубином.
Оно лежало в шкатулке «на черный день». День настал.
Потом нашла в шкафу новый комплект постельного белья. Евро, сатин. Мне подарили коллеги на 50-летие, я его берегла, даже не распаковала.
Выставила на Авито. «Срочно. Новое. 4000 рублей».
Забрали через час. Приехала женщина, сунула деньги, забрала пакет.
Кольцо сдала в ломбард за углом. Приемщик, скучный парень с прыщами на лбу, долго вертел его, капал реактивом.
— Восемь тысяч. Лом.
— Это изделие! — попробовала я возмутиться.
— Лом, женщина. Берете или нет? У меня обед.
Взяла.
Не хватало еще пятнадцать.
Я позвонила сыну.
— Паш, привет. Есть деньги? Срочно надо.
— Мам, ну ты чего? У нас ипотека, у Таньки сапоги порвались, вчера клеили... А что случилось?
— Ничего. Прости. Ошиблась номером.
Не смогла. Не могу у детей просить, когда они сами концы с концами еле сводят.
Я зашла в кладовку. Там, в коробке из-под обуви, лежали доллары. Сто долларов. Одной бумажкой.
Мне её подарил бывший муж, когда уходил. Сказал: «На память». Я хотела порвать, но рука не поднялась. Оставила.
Курс сейчас высокий.
Поменяла в обменнике.
Собрала всё в кучу.
Сто семьдесят семь тысяч.
Понедельник.
Я не стала переводить на карту. Не хотела платить комиссию банку. И не хотела, чтобы это выглядело как покорность.
Я поехала к ней на работу.
Лариса работает директором магазина одежды.
Я зашла в торговый зал. Светло, пахнет кондиционером и новой тканью.
Лариса стояла у кассы, отчитывала продавщицу.
— Ты почему ценники не поменяла? Штраф тебе!
Увидела меня. Улыбнулась краешком губ. Торжествующе.
— О, Мариночка. Принесла? А я уж думала юристам звонить.
Я подошла к прилавку. Достала из сумки конверт.
Обычный, почтовый, белый.
Вытряхнула деньги прямо на стеклянную витрину. Купюры рассыпались веером. Пятитысячные, тысячные, сотки. И мелочь, которую я выгребла из копилки, чтобы добить последние сто рублей.
— Пересчитывай, — громко сказала я.
Покупатели обернулись. Продавщица вытаращила глаза.
Лариса покраснела. Пятнами пошла, некрасиво так.
— Ты чего сцены устраиваешь? Могла бы на карту кинуть. Убери мелочь, позорище.
— Считай! — рявкнула я так, что у самой в ушах зазвенело. — Ты же любишь счет. Ты же говорила про финансовую грамотность. Вот, я учусь. Тут ровно сто семьдесят семь. Твои, плюс инфляция, плюс твоя совесть, которую ты, видимо, тоже монетизировала.
Лариса начала сгребать купюры. Руки у неё дрожали. Длинный ноготь зацепился за купюру, чуть не порвал.
— Ты ненормальная. Истеричка. Я тебе помогла, а ты...
— Помогла? Ты мне в долг дала под проценты, как ростовщик. Банки и то честнее, они сразу условия говорят. А ты...
Я выдохнула. В груди вдруг стало легко-легко.
— Знаешь, Лар. Я тебе даже благодарна.
Она подняла глаза. Злые, колючие.
— За что?
— За то, что ты дешево стоишь. Двадцать семь тысяч — небольшая цена, чтобы увидеть, кто ты есть на самом деле. Я думала, мы подруги. А мы, оказывается, бизнес-партнеры. Только бизнес у тебя гнилой.
Я развернулась и пошла к выходу.
— Стой! — крикнула она мне в спину. — Мы теперь что, общаться не будем? Из-за денег? Ты перечеркнешь тридцать лет дружбы?
— Я ничего не черкала. Ты сама продала нашу дружбу. Чек на прилавке. Сдачу можешь оставить себе.
Я вышла на улицу.
Шел мокрый снег, типичная мартовская дрянь. Но мне казалось, что воздух свежий и чистый.
Я шла к метро, нащупывая в кармане пустой кошелек.
Денег не было. Зуб ныл. На ужин — пустые макароны.
Но я чувствовала себя богачкой.
Потому что я избавилась от долга. И от человека, который тянул из меня душу, прикрываясь словом «дружба».
Вечером Лариса написала в Ватсап:
«Марин, ну ты перегнула. Я же просто хотела как лучше, чтобы ты шевелилась. Давай в выходные встретимся, посидим?»
Я прочитала.
Палец завис над кнопкой «Ответить».
Хотелось написать ей гадость. Хотелось напомнить про её ремонт, про дочь, про мои бессонные ночи у её постели.
Но я не стала.
Я просто нажала «Заблокировать».
И удалила чат.
На кухне свистел чайник. Я налила кипяток в кружку, бросила пакетик дешевого чая.
Села у окна.
В соседнем доме зажглись окна. Люди живут, ужинают, ссорятся, мирятся.
Завтра аванс. Куплю курицу. А на зуб накоплю.
Зато теперь я точно знаю: лучше быть одной и бедной, чем с такой «подругой» и в долгах.
А как бы поступили вы? Отдали бы проценты, чтобы сохранить лицо, или швырнули бы деньги и разорвали отношения? И вообще, можно ли давать друзьям в долг под проценты в наше время? Пишите честно в комментариях!