Три дня назад я заявила ему: в этом году встречаем Новый год дома. Только мы вдвоём.
Он уставился на меня, словно я предложила спалить семейный альбом.
- Мама одна, - произнёс он медленно. - Оль, ты серьёзно?
Серьёзно. Впервые за одиннадцать лет - до дрожи серьёзно. Но он не ведает главного. Не подозревает, что я откопала неделю назад в его ветхом комоде. То письмо. То самое проклятое письмо.
И пока не догадывается, я всё ещё размышляю: простить? Забыть? Сделать вид, будто ничего не случилось?
Понятия не имею.
Одиннадцать лет назад я впервые отмечала Новый год в доме его матери.
Тогда мне стукнуло двадцать три. Влюбилась в Олега за три месяца до того - стремительно, безрассудно, словно падают в пропасть. Он был старше на восемь лет, уверенный в себе, спокойный, с размеренным голосом и надёжными руками. Когда предложил: «Поехали к маме на праздники», - согласилась не раздумывая.
Его мама обитала в панельной девятиэтажке на окраине. Квартирка крохотная, двушка. Обои с выцветшими цветочками, ковёр на стене, запах жареного лука и пыльных книг.
- Заходи, заходи, - проговорила она, окидывая меня взглядом с головы до ног. - Олег рассказывал, что ты красавица. Ну что ж... симпатичная.
Я улыбнулась натянуто.
Олег обнял мать за плечи, чмокнул в макушку.
- Мам, ты как всегда в точку.
Тогда я не уловила подвоха. Решила, это комплимент.
Мы накрывали на стол втроём. Вернее, я одна возилась на кухне, а Олег устроился с мамой на диване, они болтали о соседке, о ремонте в подъезде, о каком-то дальнем родственнике. Я мешала оливье, раскладывала по тарелкам, расставляла бокалы. Мать наблюдала за мной из-за дивана, словно надзиратель за заключённым.
- Майонеза много не клади, - крикнула она резко. - У нас в семье не жалуют.
- Хорошо, - откликнулась я.
- И селёдку передвинь в центр стола, а то так неудобно.
- Конечно.
- И вилки расположи справа, а не слева.
Я переложила вилки. Олег безмолвствовал. Таращился в телевизор.
Мы отметили Новый год под бой курантов. Чокнулись. Чмокнулись в губы. Его мама взирала на нас и улыбалась загадочно.
- Какие вы миленькие, - промолвила она. - Жалко, что ненадолго.
Я не уловила, что она подразумевала.
За одиннадцать лет я отмечала все Новые годы у неё.
Каждый раз Олег твердил одно и то же:
- Мама одна. Ей тяжело. Она весь год ожидает этого дня.
Каждый раз я поддакивала.
Я накрывала на стол, нарезала салаты, мыла посуду горой. Мать восседала на диване и жаловалась, что у неё ломит ноги. Порой - спину. Иногда - сердце. Олег подносил ей таблетки, укутывал пледом, гладил по голове нежно.
- Мам, не волнуйся. Оль всё сделает.
Оль всё делала исправно.
Я не роптала. Полагала: это нормально. Так положено. Уважать старших. Помогать безотказно. Быть идеальной невесткой.
На третий год мать заявила мне:
- Знаешь, Оля, у Олега была девушка до тебя. Настя. Она стряпала получше.
Я кивнула. Молча доела салат холодный.
На пятый год она изрекла:
- Ты бы похудела, что ли. А то Олег у нас спортивный, подтянутый, а ты...
Я похудела на шесть килограммов за два месяца.
На восьмой год она при мне набрала Олега на работу и заявила:
- Олежек, не хочу расстраивать, но Оля опять приобрела не ту колбасу.
Я стояла на кухне и слушала, как он извиняется перед матерью за меня. За мои промахи.
Но хуже всего было не это.
Хуже всего было то, что Олег не замечал.
Он не видел, как его мать улыбается мне в лицо и выливает яд за спиной. Как она жалуется ему на меня всякий раз, когда я покидаю комнату. Как она манипулирует им, словно кукловод марионеткой.
Однажды я попыталась заговорить об этом.
- Олег, твоя мама...
- Что мама? - спросил он, не отрываясь от смартфона.
- Она меня недолюбливает.
- Глупости. Она просто тревожится о тебе.
- Она произносит обидные вещи.
- Ты чересчур чувствительная, Оль. Мама пожилая. Она так воспитана.
Я умолкла.
Потому что осознала: спорить бесполезно. Между мной и его матерью он стабильно выберет её.
Мы не могли завести детей.
Врачи обследовали меня три месяца подряд. Анализы, УЗИ, томография. Длинные коридоры больниц пахли хлоркой и чужим горем. Диагноз прозвучал как приговор: непроходимость маточных труб, гормональный сбой, ещё что-то медицинское, что я не запомнила. Запомнила только одно слово: «маловероятно».
Дети маловероятны.
Олег произнёс:
- Ничего страшного. Мы справимся.
Его мама изрекла:
- Значит, не судьба.
А спустя месяц я подслушала, как она беседует по телефону с подругой:
- Ну что ты хочешь? Бракованная попалась. Олег, конечно, добрый, терпит. Но я бы на его месте...
Я застыла за дверью и внимала.
Не заплакала. Просто стояла неподвижно.
Вечером Олег поинтересовался:
- Ты чего грустная такая?
- Так, - отозвалась я. - Устала.
Он кивнул равнодушно. Включил футбол.
Неделю назад я копалась в его ветхом комоде.
Олег попросил отыскать страховой полис для машины. Твердил, срочно нужен. Я перебирала ящики, бумаги, чеки, квитанции за квартиру. И наткнулась на конверт.
Старый. Пожелтевший. С надорванным уголком и выцветшими чернилами на обороте.
Я раскрыла его, даже не задумавшись.
Внутри покоилось письмо. Написанное от руки. Неровным, старческим почерком.
«Олег, сынок.
Я понимаю, ты сердишься на меня за вчерашний разговор про Олю. Но пойми правильно - я переживаю за тебя. Она не та девушка, которая нужна нашей семье. Слабая. Детей не родит. Обо мне в старости не позаботится.
Прошу тебя, подумай хорошенько. Ты ещё не старый. Можешь найти другую. Нормальную. Настоящую жену, а не вот это.
Я люблю тебя больше жизни. И хочу для тебя самого лучшего.
Твоя мама.»
Письмо датировано седьмым февраля. Семь лет назад.
Я опустилась на пол посреди разбросанных бумаг и перечитывала строчки снова. И снова. И ещё раз.
Семь лет.
Семь лет я списывала злобу его матери на возраст, на скверный характер, на дурное воспитание. Семь лет я верила, что Олег на моей стороне. Что он любит меня. Что мы вместе против всего мира.
А он...
Он получил это послание. И ничего мне не сообщил.
Он прочитал, как его мать называет меня «не той девушкой», «слабой», «бракованной».
И промолчал.
Я не спросила его об этом послании.
Я запихнула его обратно в конверт, засунула в комод, отыскала нужные документы и вручила Олегу.
Он произнёс:
- Спасибо, Оль. Ты лучшая.
Я улыбнулась натянуто.
Но внутри у меня что-то надломилось.
Я осознала: он ведал. Всегда ведал. Знал, что его мать меня унижает, обесценивает, ломает изнутри. И ничего не предпринял.
Потому что для него было удобнее безмолвствовать.
Удобнее существовать в мире, где я терплю, а он не вмешивается.
Где я каждый Новый год нарезаю салаты на чужой кухне, а он восседает рядом с мамой на диване и хохочет над её шутками.
Три дня назад, когда я заявила про Новый год, он растерялся впервые за все годы совместной жизни.
- Оль, ну ты же соображаешь, - начал он осторожно. - Мама ожидает. Она уже продукты приобрела. Я обещал ей.
Я взирала на него долго. Очень долго.
- Не поеду, - произнесла я тихо.
- Что?
- Не поеду к твоей маме. Никогда больше не поеду туда.
Он опешил окончательно.
- Ты серьёзно? Из-за чего вообще? Что случилось?
- Случилось то, что я устала, Олег. Устала быть невидимкой. Устала слушать, какая я никчёмная. Устала делать вид, что всё нормально.
- Но она пожилая! Ей семьдесят два! Она одна живёт!
- А я?
Тишина.
- А я? - повторила я громче. - Мне тридцать четыре. Я твоя жена одиннадцать лет. Одиннадцать лет я встречаю праздники на чужой кухне. Одиннадцать лет терплю унижения. Одиннадцать лет ты молчишь.
- О чём ты говоришь?
- О том, что ты всегда выбираешь её. Всегда.
- Это моя мать!
- А я кто?
Тишина повисла тяжёлым грузом.
Он отвернулся к окну, сжав челюсти.
- Не понимаю, что с тобой творится, - выдавил он наконец. - Ты меняешься. Становишься чужой. Жёсткой какой-то.
- Возможно, я просто устала быть удобной?
Он развернулся резко, словно ужаленный.
- Удобной? Я тебя обеспечиваю! Ты ни в чём не нуждаешься! Квартира, машина, отпуск каждый год!
- А я жаждала совсем другого.
- Чего? - он повысил голос сильно. - Чего ты жаждала?
- Чтобы ты защитил меня. Хоть раз в жизни.
Он раскрыл рот. Захлопнул. Удалился в комнату, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в рамах.
Я осталась на кухне в одиночестве. Опустилась на табуретку у окна. Прикрыла глаза, прислонилась лбом к ледяному стеклу.
За окном валил снег. Крупный, мокрый, липкий.
Я подумала: возможно, это я неправа? Возможно, требую чрезмерного? Возможно, нужно смириться, как смирялась столько лет?
А потом вспомнила то послание.
«Не та девушка. Слабая. Не родит. Вот это.»
И осознала: нет.
Хватит терпеть.
Позавчера утром он поднялся раньше меня.
Собрал сумку. Налил себе кофе в термос. Оделся тепло - пуховик, шарф, перчатки шерстяные.
Я вышла на кухню в халате затёртом.
- Уходишь?
- К маме, - коротко бросил он, не поднимая взгляда. - Помогу с продуктами. Подготовимся к празднику.
- Олег...
- Что?
- Ты хоть раз поинтересовался, чего хочу я?
Он застыл в дверях. Обернулся. Посмотрел на меня долго, словно видел впервые за все эти годы.
- Я полагал, ты хочешь быть со мной, - произнёс он тихо. - Я полагал, этого довольно.
- Я хотела. Но не так. Не ценой себя.
Он кивнул медленно, обречённо.
- Понятно.
И удалился, прикрыв дверь почти беззвучно.
Я стою сейчас на этой же кухне. Держу кружку с остывшим чаем. Смотрю в окно на снегопад бесконечный.
За окном город наряжается к празднику. Гирлянды на балконах мерцают. Ёлки в окнах светятся. Детский смех во дворе разносится.
А я размышляю: что дальше?
Я полагала, если скажу ему правду, он уразумеет. Выберет меня. Произнесёт: «Прости, я был слеп. Давай начнём сначала. Только мы двое.»
Но он выбрал маму.
Как всегда выбирал её.
И я не ведаю теперь, могу ли простить. Не то, что он умчался к матери на праздники. А то, что за одиннадцать лет он ни разу не поинтересовался: «Почему тебе больно?»
Что он так и не увидел меня. Настоящую.
Одиннадцать лет - срок немалый.
Я отдала ему одиннадцать лет. Сносила. Прощала. Надеялась, что однажды он пробудится и заметит меня. Полюбит по-настоящему. Защитит от его матери.
Но любовь так не функционирует.
Любовь - это не жертва. Не безмолвие. Не терпение до посинения.
Любовь - это когда тебя видят. Замечают. Ценят.
А меня не видели никогда. Не замечали. Не ценили.
Вчера поздно вечером, когда я не могла уснуть никак, я снова извлекла конверт из комода.
Перечитала послание при свете ночника тусклого.
И подумала: а что, если его мать права? Что, если я правда «не та»?
Не та, которая стерпит всё подряд. Не та, которая простит бесконечно. Не та, которая променяет себя на чужое одобрение.
Возможно, я действительно не та.
И это замечательно.
Завтра Новый год.
Олег позвонит мне с утра. Спросит в последний раз, поеду ли я к маме. Скажет, что она обиделась. Что он уже всё ей пообещал. Что я ставлю его в неловкое положение.
Я скажу: нет.
Он разозлится. Может быть, обидится по-настоящему. Может быть, скажет что-то ранящее.
А может быть, задумается.
Но даже если не поймёт...
Я всё равно останусь дома. Одна. Куплю бутылку вина. Включу фильм. Встречу Новый год так, как хочу я.
Без его матери. Без унижений. Без фальшивых улыбок.
Просто я. Наконец-то.
И знаете, что самое странное?
Я не боюсь больше.
Раньше казалось: если откажусь ехать к его маме, всё рухнет мгновенно. Он удалится. Я останусь совсем одна в пустоте.
Но сейчас понимаю: я и так была одна. Все эти годы. В браке, где меня не замечали. В семье, где меня не ценили. В доме, где меня не слышали.
И если он удалится из-за того, что я наконец-то произнесла «нет»...
Значит, уходить должна была я. Давным-давно.
Сегодня ночью лежала без сна допоздна.
Смотрела в потолок затемнённый. Размышляла: вдруг я ошибаюсь? Вдруг он любит меня, просто не умеет показать? Вдруг я требую невозможного, нереального?
А потом вспомнила.
Вспомнила то послание семилетней давности. «Не та девушка. Слабая. Бракованная. Вот это.»
И он промолчал тогда.
Не защитил. Не заявил матери: «Замолчи. Это моя супруга.»
Безмолвствовал тогда. Безмолвствует и сейчас.
И я осознала окончательно: не ошибаюсь.
Я просто чересчур долго ожидала, что он изменится.
Позавчера вечером он снова звонил настойчиво.
- Оль, давай без драм, - устало попросил он. - Просто приезжай завтра. Мама уже стол накрыла наполовину. Ожидает нас обоих.
- Нет.
- Упрямишься просто так. Это глупо и бессмысленно.
- Возможно.
- Тогда зачем весь этот цирк устраиваешь?
- Чтобы наконец-то услышать себя. Свой голос. Не твой. Не её. Свой собственный.
Он вздохнул тяжело, устало, обречённо.
- Как хочешь. Делай что хочешь. Я всё равно еду к маме.
- Езжай.
Короткие гудки в трубке.
Я опустила телефон на стол. Опустилась на диван в пустой квартире. Посмотрела вокруг рассеянно.
Раньше бы заплакала навзрыд. Побежала бы за ним следом. Извинилась бы за всё на свете. Согласилась на что угодно, лишь бы он не сердился, не гневался.
Но сейчас просто сижу неподвижно.
И мне спокойно.
Впервые за одиннадцать лет - по-настоящему спокойно. Тихо на душе.
Завтра Новый год.
Я приобрету бутылку хорошего шампанского. Закажу роллы - те самые, с лососем и авокадо, которые так обожаю. Включу старую французскую комедию. Встречу праздник в одиночестве.
И знаете что?
Я не жалею ни капли.
Потому что впервые за все эти годы выбрала себя.
Не его маму. Не его удобство. Не иллюзию семьи, которой и не было.
Себя. Настоящую себя.
И это странное, пугающее, но невероятно правильное ощущение.
Возможно, он вернётся через пару дней. Возможно, извинится искренне. Возможно, произнесёт: «Прости, Оль. Я был не прав. Давай попробуем снова.»
А возможно, нет.
Но это уже не так важно, как раньше.
Потому что я больше не буду отмечать праздники на чужой кухне.
Больше никогда.
А как бы вы поступили на месте героини? Стоит ли оставаться в отношениях, где тебя не защищают? Или есть вещи, которые нельзя простить?