Галина Сергеевна проснулась за минуту до будильника, в шесть пятьдесят девять. Это была ее личная, годами отработанная суперспособность — опережать неприятности, будь то звонок будильника, квартальный отчет или повышение цен на ЖКХ.
В квартире стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в домах, где живут одинокие, самодостаточные женщины. Тишина пахла дорогим кондиционером для белья, полиролью для мебели и едва уловимым ароматом вчерашнего запеченного перца. Галина Сергеевна потянулась, чувствуя приятный хруст в суставах, и спустила ноги на прохладный паркет. Настоящий дубовый паркет, «ёлочка», циклеванный три года назад мастером, которого она ждала в очереди четыре месяца. Не ламинат этот пластиковый, который кладут сейчас в новостройках и который вздувается от пролитого стакана воды, а дерево. Вечное, надежное.
Она накинула шелковый халат — старый, но добротный, цвета пепельной розы, — и поплыла на кухню. «Трёшка» в сталинском доме была ее гордостью, ее крепостью и, как выяснилось позже, ее проклятием. Семьдесят восемь квадратных метров. Высокие потолки с лепниной, которую она собственноручно отмывала от вековой побелки еще в девяносто шестом. Широкие подоконники, на которых могли бы зимовать целые оранжереи, но у Галины там стояли только два строгих фикуса и орхидея, цветущая строго по расписанию раз в полгода.
Ритуал утра был неизменен, как смена караула у Кремлевской стены. Стакан воды с лимоном. Турка — медная, с узким горлышком. Две ложки «Арабики», щепотка кардамона. Пока кофе поднимал свою пенную шапку, Галина Сергеевна смотрела в окно. Во дворе дворник-таджик, замотанный в оранжевый жилет, лениво шкрябал лопатой по асфальту.
— Скреби, скреби, — пробормотала она, делая первый глоток. — Зима близко.
Мысли ее текли плавно и лениво. Сегодня надо зайти в ЖЭК, разобраться с перерасчетом за отопление — опять приписали лишние гигакалории, ироды. Потом на работу — закрывать месяц. А вечером она планировала перебрать шкаф в кабинете. У нее там скопилась подшивка журналов «Идеи вашего дома» за пять лет. Выбросить рука не поднималась, но место они занимали стратегически важное.
Телефон на столе завибрировал, нарушая священный покой. На экране высветилось: «Сынок».
Галина Сергеевна нахмурилась. Семь пятнадцать утра. Павлик никогда не звонил в такую рань. Обычно он вообще не звонил, пока ему не понадобятся деньги или совет, как отмазаться от начальника.
— Алло? — голос у нее дрогнул, сердце предательски кольнуло. Мать есть мать. — Что случилось, Паша?
— Мам, привет... Ты не спишь? — Голос сына был каким-то сдавленным, виноватым и одновременно заискивающим. Тон человека, который разбил мамину любимую вазу и теперь думает, как бы подать осколки под видом инсталляции.
— Я уже кофе пью. Что стряслось? Ты где?
— Мы... мы тут с Миланой. У подъезда твоего стоим. Можно зайти?
— В семь утра? — Галина Сергеевна посмотрела на свою чашку, словно ища в кофейной гуще ответ. — Вы что, с пожара?
— Ну, почти. Открой, мам. Холодно.
Через три минуты в прихожей топтались двое. Павлик — высокий, сутулый, в куртке, которая была ему явно тесновата (раздался мальчик на жениных харчах, хотя, судя по цвету лица, харчи были сплошь углеводные). И Милана.
Невестка выглядела как всегда — «дорого-богато» по меркам вещевого рынка. Шуба из «эко-меха», который при ближайшем рассмотрении оказывался плюшем, сапоги на шпильке (в гололед!), и лицо, на котором даже в такую рань был полный боевой раскрас.
— Здрасьте, Галина Сергевна! — Милана впорхнула в квартиру, сразу заполнив собой всё пространство. От неё пахло чем-то сладким, приторным, то ли ванилью, то ли дешёвым вейпом. — Ой, как у вас тепло! А у нас на съемной батареи вообще еле дышат, я вся продрогла, пока мы такси ждали.
Галина Сергеевна молча наблюдала, как Милана, не спрашивая разрешения, проходит в кухню и плюхается на ее стул. На ее место у окна.
— Чай будете? Или кофе? — спросила Галина, чувствуя, как внутри поднимается легкое раздражение.
— Кофе! Только с молоком и сахаром, три ложки, — скомандовала Милана. — Паш, ты чё встал? Садись. Мама не кусается.
Павлик снял куртку, повесил ее на крючок (мимо плечиков, как всегда) и прошел на кухню, стараясь не смотреть матери в глаза.
— Ну, рассказывайте, партизаны, — Галина поставила перед ними чашки. — Что за десант на рассвете? Хозяйка выгнала?
Она попала в точку. Павлик покраснел, а Милана, наоборот, воинственно вскинула подбородок.
— Эта мымра, — начала невестка, отхлебывая кофе и тут же морщась (видимо, не привыкла к нерастворимому), — заявила, что поднимает аренду. Представляете? Мы платили тридцать пять, а она захотела сорок пять! Сказала, инфляция. А у нас что, зарплаты выросли? У Паши вообще премию срезали.
Галина Сергеевна перевела взгляд на сына.
— Срезали? Ты не говорил.
— Да там... ошибка вышла в накладной, — пробурчал Павел. — На всех раскидали.
— Короче! — перебила Милана. — Мы ей сказали: ищите дураков. Собрали вещи и уехали. Принципиально. Нельзя позволять об себя ноги вытирать.
— И правильно, — кивнула Галина, хотя слово «принципиально» в устах Миланы обычно означало «мы не подумали о последствиях». — А дальше что? У вас есть варианты?
Повисла пауза. Павлик ковырял пальцем скатерть. Милана смотрела на кухонный гарнитур, словно прицениваясь.
— Мам, — начал Павел, — мы пока новую квартиру не нашли. Сейчас рынок бешеный, риелторы дерут комиссию сто процентов... У нас просто сейчас нет таких денег, чтобы сразу сто тысяч выложить — за первый месяц, залог, комиссию...
— И?
— Галина Сергевна, — Милана подалась вперед, и ее бюст навис над столом, как угроза нацбезопасности. — Ну что мы будем вокруг да около ходить? Мы к вам.
— В смысле «к вам»? — Галина Сергеевна даже не удивилась, она просто уточнила масштаб бедствия.
— Ну пожить! — Милана обвела рукой просторную кухню. — У вас же хоромы! Три комнаты! Вы одна. Мы вам мешать не будем. Мы тихие. Днем на работе, вечером в комнате посидим. Нам всего-то на пару месяцев, пока денег подкопим на ипотеку. Зачем дяде чужому платить, когда можно в семью вкладывать?
Галина Сергеевна медленно отпила свой остывший кофе. В голове заработал внутренний калькулятор. «Тихие» — это ложь номер один. «На пару месяцев» — ложь номер два. «Вкладывать в семью» — это значит жить за ее счет.
— Паша, — она обратилась к сыну, игнорируя невестку. — Ты понимаешь, что у меня свой режим? Я ложусь рано, встаю рано. У меня давление. У меня, в конце концов, привычки.
— Мамочка, ну пожалуйста! — взмолился сын. — Нам правда идти некуда. Вещи в машине у друга в гараже сгрузили, сами вот... к тебе. Ну не на вокзал же нам ехать?
Милана тут же сменила тактику. Агрессивный напор сменился на жалобное сюсюканье:
— Галина Сергевна, мы будем паиньками! Я готовить буду! Убираться! Вы вообще забудете, что такое тряпка. Будете как королева отдыхать. Ну войдите в положение!
Галина Сергеевна смотрела на них и видела не взрослых людей, а двух бестолковых подростков, играющих в семью. Отказать сейчас — значит стать врагом номер один. Выгнать сына на улицу она не могла физически. Не так воспитана.
— Хорошо, — выдохнула она, чувствуя, как на плечи ложится бетонная плита. — Гостевая комната свободна. Но у меня условия.
— Любые! — воскликнула Милана, уже мысленно расставляя свои флакончики в ванной.
— Первое: режим тишины после десяти вечера. Второе: коммуналку делим на троих. Третье: продукты покупаем вскладчину, готовим по очереди. И четвертое: это на три месяца. Максимум. К маю вы должны съехать.
— Ой, да без проблем! — махнула рукой невестка. — К маю мы уже, может, свою возьмем! Пашке повышение обещали.
Павлик лишь слабо улыбнулся. Галина заметила, как у него дергается глаз.
Переезд состоялся в тот же вечер.
Тихий сталинский дом содрогнулся. Друг Паши привез шесть огромных баулов, три чемодана, коробку с мультиваркой (которой, как выяснилось, никто не умел пользоваться) и — сюрприз! — огромный плазменный телевизор, который они купили в кредит месяц назад.
— Куда эту бандуру? — пыхтел друг, пытаясь протиснуть коробку в узкую дверь гостевой комнаты.
— Ой, давайте в зал! — скомандовала Милана, стоявшая посреди коридора в грязных ботинках. — В нашей комнате места нет, а в зале у Галины Сергевны все равно телевизор старый, маленький. Будем вместе кино смотреть!
Галина Сергеевна вышла из кабинета, где пыталась работать.
— Милана, — ледяным тоном произнесла она, глядя на лужи грязной воды, растекающиеся от ботинок невестки по дубовому паркету. — У нас принято разуваться на коврике. Это раз. И два — телевизор ставим к вам в комнату. Зал — это общая территория, и я не планирую спотыкаться о ваши кредитные приобретения.
Милана закатила глаза, демонстративно тяжело вздохнула, но ботинки сняла.
— Ну что вы такая нервная, Галина Сергевна? Это же просто вода. Высохнет.
— Паркет, Милочка, не сохнет. Он гниет. Тряпка в ванной, под раковиной. Будь добра.
Милана замерла. Она явно не ожидала, что «королева-мать» начнет указывать ей на место в первый же час.
— Паш! — крикнула она вглубь квартиры. — Вытри тут, а? Я ноготь сломала, пока сумку тащила.
Павлик выбежал с тряпкой, суетливый и потный.
— Да, да, сейчас, мам, всё уберу. Мил, иди разбирай вещи.
Галина Сергеевна вернулась в кабинет и плотно закрыла дверь. Слышимость в сталинках была не такой уж идеальной, как принято считать. Она слышала, как они двигают мебель в гостевой, царапая пол. Слышала, как Милана громко говорит:
— Нет, ну ты видел? «Паркет гниет»! Подумаешь, сокровище! Да тут ремонт надо было делать еще при царе Горохе. Запах какой-то... нафталиновый.
— Тише, Мил, услышит...
— И пусть слышит! Мы теперь тут тоже живем. Кстати, я займу нижнюю полку в холодильнике под свои йогурты и маски. Скажи ей, чтобы банки свои с огурцами убрала.
Галина Сергеевна сняла очки и потерла переносицу. Три месяца. Девяносто дней. Она посмотрела на календарь на стене. Это будет долгая осада.
Первая неделя прошла под эгидой «холодной войны».
Милана, вопреки обещаниям, готовить не спешила. Вечерами она приходила с работы (работала она администратором в салоне красоты «Клеопатра» два через два) и падала на диван с телефоном.
— Я так устала, клиенты все нервы вымотали, — жаловалась она Павлику, который, придя с завода (он был инженером-технологом, а не менеджером, как любила приврать Милана подругам), вставал к плите варить пельмени.
Галина Сергеевна наблюдала за этим цирком молча. Она готовила себе отдельно: паровые котлетки, гречку, овощные салаты.
— Ой, как вкусно пахнет! — заглядывала на кухню Милана, когда свекровь доставала из духовки творожную запеканку. — Галина Сергевна, угостите? А то Пашка пельмени переварил, есть невозможно.
— Угощайся, — Галина отрезала кусочек. Ей не жалко. Ей было интересно, когда у невестки проснется совесть.
Совесть спала крепким сном. Зато проснулась хозяйственная жилка. Своеобразная.
В субботу утром Галина Сергеевна обнаружила, что ее любимые махровые полотенца (белые, египетский хлопок) исчезли из ванной. Она нашла их на полу в комнате молодых. На одном из них лежала мокрая собака.
— Откуда. Здесь. Собака? — Галина Сергеевна произносила слова раздельно, стараясь не сорваться на крик.
Это было нечто маленькое, дрожащее, похожее на лысую крысу с выпученными глазами. Йоркширский терьер, стриженный под ноль.
— Ой, это Бусинка! — высунулась из-под одеяла заспанная Милана. — Подружка улетела в Дубай, попросила передержать недельку. Она такая тихая, вы даже не заметите!
— Я заметила, — Галина указала пальцем на пятно на своем паркете. Прямо посередине коридора. — Бусинка только что сделала лужу.
— Ой, бедняжка, переволновалась! — умилилась Милана. — Паш, убери!
— Милана, — Галина Сергеевна встала в дверях, перекрывая путь к отступлению. — В моем доме животных не было двадцать лет. С тех пор как умер кот Васька. У меня аллергия на грязь и запах. Чтобы к вечеру собаки не было.
— Вы бессердечная! — взвизгнула Милана. — Куда я ее дену? Подруга в Дубае!
— Это твои проблемы. Гостиницы для животных, друзья, родители в Сызрани. Мне всё равно. Мои полотенца — в стирку. Паркет — отмыть с хлоркой. Время пошло.
Она развернулась и ушла на кухню пить валерьянку. Руки тряслись. Это было только начало. Она чувствовала, что Милана прощупывает границы. Тыкает палочкой в спящего льва, проверяя, укусит или нет.
Вечером собака исчезла. Павлик отвез ее кому-то из коллег. Вернулся он мрачнее тучи.
— Милана плачет, — буркнул он, проходя на кухню. — Говорит, ты ее ненавидишь.
— Я ее не ненавижу, Паша. Я люблю порядок. Это разные вещи. Кстати, ты купил порошок и средство для унитаза? Я список писала.
— Забыл... Денег не было на карте, Милана на маникюр попросила перекинуть.
Галина Сергеевна медленно опустила чайную ложку. Звякнул фарфор.
— То есть на маникюр деньги есть, а на то, чем вы моете за собой... простите, унитаз, денег нет?
— Мам, ну не начинай... Я с аванса куплю. Дай пока своим попользоваться. У тебя же там стоит большая банка, я видел.
— Эта банка стоит полторы тысячи, Павел. Это профессиональная химия.
— Тебе для сына жалко?
Вот он, этот вечный аргумент. «Тебе жалко?». Галина Сергеевна посмотрела на тридцатилетнего мужчину с начинающейся лысиной и пивным животиком, который все еще считал, что мамины ресурсы безлимитны, как мамина любовь.
— Жалко, — твердо сказала она. — Потому что если я не буду жалеть, вы сядете мне на шею и свесите ножки. Хотя, кажется, вы уже это сделали.
Именно в этот момент в кухню вошла Милана. Глаза у нее были сухие, никакой истерики. Взгляд был цепкий, оценивающий. Она обвела глазами кухню, задержалась на полках с красивой посудой, на новом блендере.
— Галина Сергевна, — сказала она неожиданно спокойным тоном. — А мы тут подумали. Раз уж мы все равно живем вместе... Зачем нам две хозяйки на одной кухне? Давайте оптимизируем пространство.
— Оптимизируем? — Галина напряглась. Слово из лексикона эффективных менеджеров, после которых обычно разваливаются заводы.
— Ну да. Вот этот шкаф, — она указала на буфет красного дерева, где стоял парадный сервиз. — Он столько места занимает. И пылесборник. Если его убрать, сюда отлично встанет посудомойка. А то я ногти порчу, пока за вами тарелки намываю.
— За нами? — переспросила Галина. — Я свою посуду мою сама. И сразу.
— Ну, в общем... — Милана махнула рукой. — И в коридоре. Там у вас антресоли старые. Ужас просто, совок. Мы хотим их снести и сделать встроенный шкаф-купе. Зеркальный. Пространство расширит.
Галина Сергеевна встала. Она поняла, что этап партизанской войны закончился. Противник перешел в открытое наступление. Они не собирались съезжать в мае. Они собирались здесь обустраиваться...
Галина Сергеевна не стала отвечать сразу. Она просто посмотрела на буфет красного дерева, который пережил эвакуацию, перестройку и дефолт девяносто восьмого, и тихо сказала:
— Пока я жива, в этой квартире ни один гвоздь не будет вбит без моего ведома. А буфет этот стоит больше, чем вся мебель в твоем родительском доме, Мила.
Милана фыркнула, но тему замяла. До поры до времени.
Следующий месяц прошел в режиме липкого, тягучего кошмара. Исчезла не только «бытовая химия», но и личное пространство. Вещи молодых расползались по квартире, как плесень. Кроссовки Павла валялись в прихожей, перекрывая проход. В ванной на полочке Галины Сергеевны («святая святых», где стояли ее кремы) поселились тюбики с кричащими названиями: «Скраб для упругости попки» и «Гель от целлюлита».
Однажды вечером Галина Сергеевна вернулась домой и обнаружила, что дверь в ее кабинет открыта настежь. Внутри, в ее любимом кресле, сидела Милана с ногами, болтая по видеосвязи.
— Да ты что! — визжала она в телефон. — Прикинь? А я ему говорю...
— Кхм, — громко кашлянула Галина.
Милана даже не обернулась.
— Ой, Маш, подожди, тут свекровь пришла... Да, опять недовольная.
Она нехотя сползла с кресла.
— Галина Сергевна, у нас в комнате вай-фай плохо ловит. А тут роутер близко. Я просто посидела пять минут.
Галина подошла к столу. Ее бумаги были сдвинуты. На клавиатуре ноутбука лежали крошки от печенья. Жирные, масляные крошки на ее рабочем инструменте.
— Пять минут? — Галина провела пальцем по столу. — Ты ела здесь. За моим рабочим столом.
— Ну и что? Я аккуратно! Господи, сколько пафоса из-за печеньки! — Милана закатила глаза. — Жалко что ли?
В этот момент в проеме появился Павел. Он жевал бутерброд с колбасой, которую Галина купила себе на завтрак.
— Мам, ну чего вы опять сцепились? — прошамкал он. — Милка беременна, ей волноваться нельзя.
Галина замерла. Мир качнулся.
— Беременна?
Милана победно улыбнулась и погладила плоский живот, обтянутый леопардовой футболкой.
— Да. Две полоски. Так что, бабуля, готовьтесь. Теперь нам точно нужно расширяться. В одной комнате с ребенком мы не поместимся.
Эта новость должна была стать радостной. Но прозвучала она как объявление войны.
Наступление началось в воскресенье.
Галина Сергеевна сидела на кухне, подсчитывая расходы за месяц. Цифры не радовали: «коммуналка» выросла в полтора раза, продукты улетали в черную дыру. Денег от молодых она так и не увидела. «У нас сейчас сложный период, витамины дорогие, врачи платные», — отмахивалась Милана.
Невестка вошла в кухню с видом генерала, принимающего парад. За ней плелся Павел.
— Галина Сергевна, нам надо серьезно поговорить, — начала Милана, плюхаясь на стул. — Мы тут с Пашей план накидали. Смотрите.
Она положила на стол листок бумаги, исчерченный кривыми линиями.
— Вот ваша спальня и кабинет. Мы стену сносим — она же не несущая, я узнавала. Делаем здесь большую детскую и нашу спальню. А вы переезжаете в нашу комнату. Вам же одной много не надо. Кровать, тумбочка, телевизор. Зато внуку будет простор!
Галина Сергеевна молча смотрела на план. Там, где у нее стояли шкафы с книгами, был нарисован манеж. Там, где было ее рабочее место, — пеленальный стол.
— И балкон нам нужен, — продолжала Милана, воодушевляясь. — Коляску ставить, сушить белье. У вас в спальне балкон есть, а в той комнате нет. Так что обмен логичный.
— Логичный? — переспросила Галина тихо.
— Конечно! — Милана повысила голос, чувствуя, что свекровь молчит, а значит, слабеет. — У вас одной три комнаты! Зачем вам столько? Три! Это же буржуйство какое-то. А мы, молодая семья, ютимся в клетушке! Это эгоизм, Галина Сергевна. Чистой воды эгоизм. Вы же скоро старая будете, вам вообще помощь нужна будет. Мы за вами ухаживать будем... потом. А сейчас дайте нам пожить нормально!
Павел сидел, уткнувшись в телефон. Ему было стыдно, но страх перед женой был сильнее стыда перед матерью.
— Паша, — обратилась Галина к сыну. — Ты тоже так считаешь? Что мать надо выселить в самую маленькую комнату без балкона, лишить кабинета и работы, потому что вам «тесно»?
Павел поднял глаза. В них была пустота и усталость.
— Мам... ну ребенок же будет. Ему место надо. Мы же не чужие... И потом, ну правда, зачем тебе столько места? Ты же одна.
Галина Сергеевна аккуратно сложила очки. Положила их в футляр. Щелчок футляра прозвучал как выстрел.
— Я одна, — сказала она отчетливо, чеканя каждое слово, — потому что я пахала всю жизнь, чтобы у меня было «столько места». Я не просила у государства, не клянчила у родителей. Я заработала. И эта квартира — не общежитие. Это мой дом.
— Ой, началось! — всплеснула руками Милана. — «Я пахала»! Да все пахали! Вы просто жадная! Внука родного обделяете!
— Внука еще нет, — жестко сказала Галина. — А вот хамство уже есть. И паразитизм тоже. Значит так. Слушайте меня внимательно. Никакого сноса стен не будет. Никакого переезда не будет.
— Ах так?! — Милана вскочила, лицо ее пошло красными пятнами. — Тогда мы... Тогда я нервничать буду! У меня угроза выкидыша будет! На вашей совести!
— Сядь, — неожиданно рявкнула Галина так, что Милана плюхнулась обратно. — А теперь считаем. Аренда трешки в этом районе — шестьдесят тысяч. Плюс коммуналка десять. Итого семьдесят. Вы живете здесь три месяца. Это двести десять тысяч рублей. Питание — еще тысяч тридцать в месяц на двоих минимум, учитывая твои аппетиты, Мила. Итого триста тысяч.
Галина открыла блокнот.
— Я не благотворительный фонд. Я мать и свекровь. Я готова помогать, но я не готова быть ковриком. У вас есть два варианта. Вариант А: мы заключаем договор аренды. Вы платите мне половину рыночной стоимости — тридцать тысяч в месяц. Плюс строго половину коммуналки. Плюс продукты покупаете себе сами. И живете в ТОЙ комнате, которую я вам выделила. Мой кабинет и спальня — запретная зона. Замок я врежу завтра.
— Вы с ума сошли?! — взвизгнула Милана. — С сына деньги брать?!
— Вариант Б, — продолжила Галина невозмутимо. — Вы съезжаете. Прямо сейчас. В Сызрань, в коммуналку, на вокзал — мне все равно.
— Паша! Скажи ей! — Милана трясла мужа за плечо. — Она нас выгоняет! Беременную!
Павел посмотрел на мать. Впервые за долгое время он увидел не просто «маму», которая всегда поймет и простит, а чужую, жесткую женщину. И это его испугало.
— Мам, у нас нет денег на съем, — тихо сказал он.
— Значит, Вариант А. Или продавайте машину. Твой «Форд», Паша, стоит сейчас миллиона полтора. Хватит и на съем, и на роды, и на памперсы.
— Машину?! — Милана задохнулась от возмущения. — Машина нам нужна! Ребенка возить! В парк! В поликлинику!
— На такси дешевле, — отрезала Галина. — Время пошло. Решайте. Я ухожу в магазин. Вернусь через час. Чтобы было решение.
Она встала, оделась и вышла, хлопнув тяжелой дубовой дверью.
На улице шел мокрый снег. Галина Сергеевна села на скамейку в сквере, глубоко вдохнула. Сердце колотилось как бешеное. Руки дрожали. Ей было жалко Пашку. До слез жалко. Но она понимала: если сейчас даст слабину — ее съедят. Обглодают до косточек и выкинут на помойку истории, в ту самую «маленькую комнату без балкона».
Она вернулась ровно через час.
В квартире было тихо. Слишком тихо.
В прихожей не было обуви. В ванной исчезли тюбики «для упругости».
Галина прошла в гостевую. Пусто. Шкафы открыты, на полу валяется забытый носок.
На кухонном столе лежал ключ и записка. Почерк Павла, кривой, торопливый:
«Мам, мы уехали. Милана истерит, боится за ребенка. Поживем у её тетки в Подмосковье пока. Прости, что так вышло. Не злись. П.С. Займи, пожалуйста, 5 тысяч до зарплаты, на карту кинь, на дорогу не хватает».
Галина Сергеевна перечитала записку дважды. Усмехнулась. Даже в прощальной записке — «дай денег».
Она взяла телефон. Зашла в приложение банка. Перевела пять тысяч. И следом отправила сообщение: «Это подарок на новоселье. Больше не проси. Учитесь жить по средствам. Дверь я завтра меняю, ключей у вас больше не будет. В гости — только по звонку и приглашению».
Затем она заблокировала номер Миланы. Павла оставила, но поставила на беззвучный.
Вечер опустился на город. Галина Сергеевна сделала генеральную уборку. Вымыла полы с хлоркой, проветрила комнаты, выгоняя запах дешевых духов и чужой злобы. Вернула на место сервиз в буфет. Расставила книги в кабинете.
Квартира снова стала ее крепостью. Большой, гулкой, но своей.
Она налила себе бокал вина — того самого, которое берегла на Новый год. Села в кресло у окна. Внизу, во дворе, кто-то ругался из-за парковки. А у нее было тихо.
— Три комнаты, — сказала она вслух, пробуя слова на вкус. — Спальня — чтобы спать. Кабинет — чтобы жить и думать. Гостевая — для гостей. Для желанных гостей.
Она знала, что будет непросто. Что родственники будут звонить и стыдить: «Как же так, родного сына выгнала!». Что Павел будет обижаться. Что внука, возможно, она увидит нескоро.
Но она также знала другое: уважают только тех, кто уважает себя.
Галина Сергеевна сделала глоток вина, открыла ноутбук и начала искать билеты в санаторий. В Кисловодск. На две недели. Одной.
Потому что она это заслужила. И потому что у нее теперь было много свободного места — не только в квартире, но и в жизни.