— Святослав, ну куда ты опять? Мы же на ёлку собирались! — Марина замерла на пороге кухни, глядя, как её пятнадцатилетний сын натягивает треники поверх пижамы.
— Потом, мам. Мне срочно в мастерскую, — не глядя на неё, пробурчал Святослав, хватая со стола яблоко. — У Артёма поломка, без меня не справится.
— В канун Нового года? В десять вечера? Святослав, я не глупая. Ты к Даше собрался, да?
— Ну и что? — парень наконец поднял на неё взгляд. — Ты же сама говорила: «Святик, заведи наконец девушку, а то с этими микросхемами только и знаешь». Вот я и завожу.
— Но не вместо семьи! Отец из больницы вернулся, мы хотели…
— Мы каждый год «хотели», мам! — голос Святика сорвался. — И каждый год одно и то же: тихий ужин, старый фильм, и ты смотришь на папу таким взглядом, как будто он вот-вот снова… Ну, ты поняла. Мне надоело. Я пойду жить. Настоящей жизнью.
Дверь захлопнулась. Марина осталась стоять посреди кухни, слушая, как в гостиной муж переключает каналы телевизора с одинаково безучастным лицом.
Так было уже три года. С того самого дня, когда её муж, блестящий хирург Игорь, вышел из больницы после неудачной операции на собственном мозге. Технически он выздоровел. Фактически — в нём осталась лишь оболочка: он ел, спал, иногда автоматически отвечал на вопросы. Его душа, весёлость, язвительность, казалось, остались там, на операционном столе.
Марина вздохнула и потянулась к тостеру, чтобы сделать гренки. Старый, советский «Электроника», подарок Игоря на их первую свадьбу. Он шутил: «Будешь меня помнить каждое утро». Иронично.
Она сунула внутрь два ломтя хлеба и нажала рычаг. Раздалось привычное шипение, но вместо него послышался… голос. Хриплый, едва уловимый, но абсолютно узнаваемый.
— М-марин… это жжж… надо рем-ремонтировать…
Марина отпрянула, уронив нож. Тост выпрыгнул, подгоревший и кривой.
— Кто… что?..
— Не пугайся, дуреха, — прошипел тостер, и на его боку мелькнул слабый свет, будто экран старого телевизора. — Э-это я. Твой законный, в тостере застрявший.
— Игорь? — прошептала Марина, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— В натуре. Сначала летал где-то в эфире, а сегодня — хоп! — и я здесь. В нашей «Электронике». Слушай, а хлеб-то зачем такой дешёвый взяла? Я же тебе говорил…
— Игорь! — Марина рухнула на стул, схватившись за голову. — Это… галлюцинации. От стресса.
— От стресса у тебя морщины новые, а не говорящие тостеры, — парировал прибор. — Ладно, не кипятись. Рассказывай, что у вас тут. Как Святик? Уже хоть кого-то целует, кроме паяльника?
Марина, всё ещё не веря своим ушам, рассказала. Про сына, который живёт в гараже с друзьями и чинит технику, про то, как сама она работает на двух работах, чтобы оплачивать терапии, которые не помогают. И про тишину. Про ужасную, гулкую тишину в их доме, где двое мужчин — один взрослый, один почти взрослый — молчат на разных языках.
Тостер помолчал, его спирали слабо тлели в такт раздумьям.
— Так… — наконец произнёс он. — Значит, я там, в зале, овощем лежу. А ты тут одна. Классно мы жизнь тебе устроили. А Сяо-хан не звонил?
— Какой Сяо-хан? — не поняла Марина.
— Ну, новый твой ухажёр. Китаец. Или кореец. Неважно. Я ж видел, как ты в аптеке с тем продавцом… как его… Васей, флиртовала.
— Я спрашивала про скидку на антидепрессанты! — вспыхнула Марина. — Игорь, да как ты смеешь! Ты три года как растение, а я… я…
Голос её сорвался. Она плакала. Плакала впервые за много месяцев, уткнувшись лицом в холодную столешницу.
— Ладно, ладно, не заливай, — заворчал тостер, и его голос смягчился. — Я же не всерьёз. Знаю я тебя. Верную. Дуру верную. Ну-ка, вытри слёзы. Дело говорить будем.
Он велел ей подойти к холодильнику и достать торт «Прага», который она купила на праздник.
— Теперь режь. И неси ему.
— Кому? Игорю? Но он не ест сладкое, у него диета…
— Он уже три года на диете из капельниц! Режь!
Марина, ведомая абсурдом происходящего, отнесла кусок торта в зал. Муж сел, уставившись в телевизор, где шла реклама.
— Игорь, — сказала она, садясь рядом. — Вот.
Она поднесла ему вилку. Он машинально открыл рот, принял кусок, стал жевать. И вдруг — его взгляд дрогнул. Не оживление, нет. Скорее, лёгкое недоумение. Как будто какой-то давно забытый вкус пробудил что-то на самой глубине.
— Видишь? — прошипел из кухни тостер. — Он там. Глубоко. Но он есть. Надо его… достать.
— Как?! — прошептала Марина, вернувшись на кухню.
— Слушай меня. В гараже у Святика есть моя старая мастерская. Там, на верхней полке, чёрный чемодан. В нём — мои старые инструменты и… одна штука. Самодельная. Мы с ребятами в универе паяли. Генератор резонансных частот. Для опытов.
— Я ничего не понимаю…
— И не надо. Ты принеси его сюда. И Святика. Он всё поймёт. Только смотри — действуй быстро. У меня тут, чувствую, батарейка садится. В прямом смысле.
Марина, не раздумывая, накинула пальто и помчалась в гараж. Она ворвалась туда, где Святик и его друзья что-то паяли под громкую музыку.
— Мам? Ты чего?
— Срочно! Папе плохо! — выпалила она первую пришедшую в голову ложь. Это сработало. Бледнея, Святик бросился за ней.
Дома, пока сын в панике склонился над отцом, Марина полезла на верхнюю полку. Чемодан был там. Покрытый пылью и воспоминаниями. Внутри, среди инструментов, лежало устройство, похожее на рацию из фантастического фильма 80-х.
— Что это? — спросил Святик, увидев его.
— Папино, — сказала Марина. — Он… он просил.
В этот момент с кухни донёсся шипящий, прерывистый голос:
— Святослав… сын… подсоедини… выход… ко мне… вход… к нему…
Святик обернулся. Увидел тостер. Увидел мигающий свет на его боку. Его лицо, сперва искажённое шоком, вдруг стало сосредоточенным. Глаза загорелись тем самым, «папиным» огнём — азартом инженера, встретившего невозможную задачу.
— Мам, это же… резонанс! — прошептал он. — Он нашёл способ! Душа — это же энергия, паттерн! Он поймал свой паттерн в замкнутой цепи тостера! Надо синхронизировать…
Он схватил устройство, с виртуозной скоростью начал припаивать провода к тостеру, а другие — к небольшому медицинскому монитору, оставшемуся с времён домашней реабилитации. Марина в ужасе смотрела, как её сын и её тостер ведут тихую, стремительную техническую беседу.
— Пап, держись! Я подам импульс! — крикнул Святик и замкнул контакты.
Раздался звук, от которого задрожали стёкла — не громкий, но очень глубокий, пронизывающий. Свет в тостере вспыхнул ослепительно и погас. В зале закричала сирена медицинского датчика.
Марина и Святик вбежали в зал. Игорь лежал, уставившись в потолок. Но на этот раз его взгляд был не пустым. Он был… изумлённым. Губы шевелились.
— В… о… да… — прошептал он. — В… тостере… не… оставляй…
И потерял сознание.
Новый год они встретили в реанимации. Но это была уже другая реанимация — не хосписа, а надежды. Врачи разводили руками: «На ЭЭГ — необъяснимая активность. Как будто произошёл перезапуск нейронных связей».
Через неделю Игорь открыл глаза и узнал их.
Через месяц он сказал первое полное предложение, обращаясь к Марине: «Ты постарела. Но всё ещё красивей, чем любой тостер на свете».
Через два — он сидел в гараже со Святиком, тыкая пальцем в схемы и ворча: «Здесь резистор не тот. И пайка кривая. Совсем молодёжь работать разучилась».
А старый тостер «Электроника» занял почётное место на полке в гараже. Он больше не говорил. Но иногда, когда в доме становилось слишком тихо, Святик подключал его к сети. И он тихонько прогревался, издавая едва слышное, уютное потрескивание — как воспоминание. Как голос из другого времени, который однажды, в канун Нового года, подарил им чудо. Не волшебное, а технологичное, странное, пахнущее паяльной кислотой и горячим хлебом. Но своё. Настоящее.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал