Глава 5. Дом с зелёной крышей
Ключ лежал на ладони Воронова, холодный и невесомый, но будто отлитый из свинца. Он смотрел на Анну Львовну, и в её глазах читалось то же ошеломлённое понимание: их ведут. Ведут по тропинке, которая, казалось, ведёт в самую сердцевину их собственных жизней.
— Дом с зелёной крышей… — прошептала она, глядя на ключ. — Это на Васильевском острове. Недалеко от университета. Там я жила с бабушкой до её смерти. Квартира была казённой, потом её приватизировали, но… я не была там с семидесятых годов. Как он мог это знать? И почему именно это место?
— Потому что это не случайность, — твёрдо сказал Воронов. — Наш противник провёл огромную работу. Он изучил не только историю Орловых, но и вашу. И, возможно, мою. Он связывает точки, о которых мы даже не догадывались. «Там, где остановилось детство» — это указание не на возраст. Это указание на травму. На момент, когда что-то в вашей жизни изменилось навсегда.
Он посмотрел на часы. Стрелки неумолимо приближались к полудню.
— У нас меньше часа. Семёнов, организуй наблюдение за домом. Тихое. Никаких лязгающих машин. Мы поедем вдвоём с Анной Львовной.
Пока они мчались через утренний город, Воронов задавал вопросы, выстраивая хронологию в голове.
— Ваша бабушка, Анна Львовна. Кем она была?
— Татьяна Петровна Берестова. Она была реставратором тканей. Работала в Эрмитаже. Всю жизнь. — Голос Анны Львовны дрогнул. — Она и привила мне любовь к старине.
— А родители?
— Погибли в аварии, когда мне было пять. Я почти их не помню. Бабушка — всё, что у меня было.
— И она никогда не говорила о семье Орловых? Не приносила домой каких-то… особенных вещей?
— Нет… То есть, вещи приносила, конечно. Для работы. Но чтобы что-то личное, связанное с конкретной семьёй… — Она замолчала, и Воронов увидел, как в её глазах мелькнула искра воспоминания. — Стоп. Был один случай. Я была маленькой, лет шести. У бабушки дома был сундук. Старый, кованый. Она никогда его не открывала при мне. Но однажды я проснулась ночью и увидела свет из-под двери её комнаты. Заглянула… Она сидела на полу, а перед ней на расстеленном бархате лежала… я тогда подумала, что это кукла. Фарфоровая головка. Очень красивая, с печальными глазами. И бабушка плакала. А потом увидела меня, резко всё убрала и больше я этого никогда не видела.
Фарфоровая головка. Кукла. Ребёнок.
— Вы помните, когда умерла ваша бабушка?
— В 1978-м. Мне было шестнадцать. После этого я переехала в общежитие, потом получила квартиру, которую вы знаете. А вещи из той старой квартиры… часть отдала в музеи, часть продала, чтобы начать бизнес. Но тот сундук… Я честно пыталась его найти, когда оформляла наследство. Его не было. Я решила, что бабушка сама от него избавилась.
Дом на Васильевском оказался трёхэтажным, пыльно-жёлтым зданием в стиле модерн. Зелёная медная крыша, действительно, покрылась благородной патиной. Место было тихое, почти захолустное. Семёнов доложил по рации, что его люди заняли позиции вокруг, незаметно.
Ключ подошёл к парадной двери. Скрипучую чугунную дверь они открыли и поднялись на второй этаж. Дверь в квартиру №4 была старой, филёнчатой. Ключ от неё висел на отдельном колечке. Анна Львовна с дрожью в руках вставила его в замочную скважину. Щелчок прозвучал неожиданно громко в пустой парадной.
Внутри пахло пылью, мышами и затхлостью десятилетий. Квартира была нежилой, но и не заброшенной до состояния руин. Мебели почти не было — только голые паркетные полы, затянутые паутиной углы, облупленные обои. Солнечный луч, пробивавшийся через щели в ставнях, резал полумрак золотым лезвием.
«Ждите полудня».
Они вошли в гостиную. И тут Воронов заметил первое несоответствие. На стене, противоположной окну, висела большая, тёмная картина, закрытая от пыли простынёй. Но контуры под тканью угадывались — это был портрет.
— Это было здесь? — спросил он.
— Нет, — уверенно сказала Анна Львовна. — Стены были пустыми.
Воронов сдёрнул простыню. Пыль взметнулась облаком. Перед ними предстал портрет молодой женщины в платье конца XIX века. Не красавицы, но с лицом умным, печальным и удивительно знакомым. Она сидела в кресле, а на её коленях лежала раскрытая книга. И на пальце её левой руки было кольцо с крупным тёмным камнем — сапфиром или чёрным бриллиантом.
— Бабушка… — ахнула Анна Львовна, отшатнувшись. — Но это невозможно! Ей на портрете лет тридцать… Это не могла быть она!
— Это не она, — тихо сказал Воронов, вглядываясь в черты. — Но сходство поразительное. Смотрите на форму подбородка, разрез глаз. Это родственница. Очень близкая.
Он подошёл ближе. В правом нижнем углу холста стояла подпись: «М.О. 1899». Михаил Орлов.
— Граф был художником-любителем, — прошептал Воронов. — И он написал портрет женщины, которая была вам как две капли воды. Вашей прабабушки? Или…
Его мысль прервал звонкий, чистый бой часов. Не из квартиры. Откуда-то сверху. С чердака.
Ровно двенадцать ударов.
Как по сигналу, в центре комнаты, из-под половицы, раздался щелчок, а потом мягкий механический гул. Прямо перед ними, три паркетные доски плавно опустились на несколько сантиметров и съехали в сторону, открывая аккуратный, освещённый изнутри люк. Из него пахло тем же озоном и старым деревом, что и из часов.
Лестница вела вниз. Не в подвал, а в некое междуэтажное пространство, которого по планам дома быть не должно.
— Он здесь, — сказал Воронов. — Он всё это устроил. Это ловушка или представление?
— Я иду, — неожиданно твёрдо заявила Анна Львовна. — Это моя история. Мне нужно знать.
Воронов кивнул Семёнову, который оставался наверху с рацией, и спустился первым. Лестница привела в небольшую, но высокую комнату, искусно скрытую между этажами. Это была не кладовая. Это был… детский будуар.
Здесь стояла маленькая кроватка с пожелтевшим балдахином. На полках — старые, потрёпанные книги на французском и русском: сказки, азбука. На столе — набор для рисования, засохшие краски в кюветах. И в центре комнаты, в кресле-качалке, сидела… кукла. Большая, в человеческий рост, фарфоровая кукла в платье образца 1910-х годов. Та самая, с печальными глазами, которую видела маленькая Анна.
Но сейчас кукла была не одна. На её коленях лежала папка из толстой кожи. А к её руке была привязана белая, чистая карточка с одной фразой, выведенной машинописным текстом:
«Для Анны Львовны. Истина дороже наследства. Прочти. И прости.»
Дрожащими руками Анна Львовна взяла папку и открыла её. Внутри были не деньги и не драгоценности. Там были документы. Свидетельство о рождении. Фотографии. Письма.
Она медленно опустилась на пол, листая страницы. Воронов наблюдал, как её лицо меняется от недоумения к шоку, а потом к тихому, беззвучному потрясению, от которого перехватывает дыхание.
— Что там? — наконец, не выдержал, спросил он.
Она подняла на него глаза, полные слёз.
— Я… Я не Берестова. Или не совсем. Моя бабушка, Татьяна Петровна… она не была моей бабушкой по крови. Она была няней. Гувернанткой.
Она показала ему пожелтевшую фотографию. На ней была та самая женщина с портрета, только немного старше. Рядом с ней — маленькая девочка лет трёх. И подпись на обороте: «София и наша маленькая Анечка. 1915».
— София Орлова. Жена графа Михаила. Умерла в 1916-м, при родах. Ребёнок тоже не выжил… — голос Анны Львовны сорвался. — Но это ложь. Ребёнок выжил. Девочка. Анна. Моя… моя биологическая бабушка. Граф, узнав о заговоре брата, понимая, что его могут убить, тайно отдал дочь на воспитание своей самой верной служанке — Татьяне. Подделал документы о её смерти. А Татьяна… вырастила её как свою. А потом… потом и сама Анна, моя бабушка, погибла молодой, оставив свою дочь — мою мать — на попечение той же Татьяны Петровны. Которая стала для всех «бабушкой».
Она смотрела на документы, как на призраков.
— Всё это время… я прямая наследница. Последняя кровь Орловых. И я даже не знала. А он… тот, кто всё это устроил… он знал.
— Он не просто знал, — сказал новый голос из темноты.
Из-за тяжёлой портьеры в углу комнаты вышел человек. Высокий, сухощавый, в дорогом, но неброском костюме. На лице его не было маски, только очки в тонкой оправе. Это был мужчина лет шестидесяти, с интеллигентным, усталым лицом архивиста и горящими, как у фанатика, глазами.
— Петрович? — изумился Воронов, узнавая своего знакомого архивариуса.
— Да, Александр. Прости за театральность, — тот кивнул. Его голос был спокоен и печален. — Но некоторые истины нужно подавать с соответствующей… режиссурой. Иначе их не услышат.
— Это ты убил тех людей? — жёстко спросил Воронов, загораживая собой Анну Львовну.
— Нет, — Петрович покачал головой. — Я не убийца. Я ликвидатор. Ликвидатор лжи. Те двое — аукционист и его помощник — были не просто продавцами. Они были подручными современных потомков Алексея Орлова. Они знали правду о ребёнке. И они пытались её продать. Тем, кто до сих пор охотится за «сокровищем». Я лишь… ускорил их встречу с правосудием. Они сами отравились ядом, который приготовили для Анны Львовны, когда я их… спровоцировал. Я лишь стёр надпись на стекле и написал свою. Чтобы привлечь тебя. Лучшего детектива.
— Зачем? — выдохнула Анна Львовна. — Зачем всё это?
— Чтобы ты узнала, кто ты, — просто сказал Петрович. — Мой отец был учеником Татьяны Петровны. Он поклялся ей хранить тайну, пока жива последняя Орлова. И передал эту клятву мне. Я наблюдал за тобой с детства, Анна Львовна. Видел, как ты любишь историю, как чтишь прошлое. Пришло время. Потомки Алексея активизировались. Они вышли на след. Им нужно было последнее доказательство — ты. Чтобы устранить последнее препятствие к наследству, которое, по их мнению, должно быть их. Мне нужно было раскрыть тайну до того, как они решат действовать более… решительно.
Он сделал шаг впереди вынул из кармана маленькую шкатулку.
— Это не бриллианты. Это — последняя воля графа Михаила. Его дневники. Записи. Доказательства вины его брата и его потомков в ряде преступлений уже в наше время. И завещание, переписанное на имя законной наследницы — Анны Орловой-Берестовой. Всё, что у них было — особняки, счета, коллекции — было конфисковано или распродано, но осталась репутация. И их политические амбиции. Этим досье можно их разрушить.
Он протянул шкатулку Анне Львовне.
— Выбор за тобой. Воспользоваться этим… или сжечь. Но знать ты должна.
В комнате повисла тишина. Анна Львовна смотрела то на шкатулку, то на портрет Софии Орловой — своей прапрабабушки.
— Часы… — наконец, сказала она. — Они часть этого?
— Да, — кивнул Петрович. — Они были сигнальной системой. Механизм был настроен на три года — срок, который граф дал брату для раскаяния. И на определённое давление — если часы пытались вскрыть насильно, механизм уничтожал документы. Они остановились, когда система распознала присутствие в лавке крови Алексея — Кирилла. Он не виноват, он просто носитель фамильной метки. А пошли снова, когда я дистанционно разблокировал механизм, убедившись, что ты на верном пути.
Воронов слушал, и всё вставало на свои места. Запутанно, сложно, но логично.
— А башмачок? На даче?
— Принадлежал маленькой Анне, твоей бабушке. Я оставил его как намёк, что тайна связана с ребёнком. И чтобы отвлечь Кирилла и его «родственников» от главного — от тебя.
Внезапно сверху, от Семёнова, раздался тревожный голос в рации Воронова:
«Александр! К дому подъехала чёрная внедорожник без номеров. Вышли трое. Идут к подъезду. Похоже на…»
Связь прервалась. Послышались приглушённые снизу крики, звук борьбы.
Петрович вздрогнул, и его спокойное лицо исказила тревога.
— Они здесь. Потомки Алексея. Они вышли на меня. И вывели сюда.
— Выход? — коротко спросил Воронов.
— Через старый дымоход. В соседний двор.
Он быстро отодвинул часть стеллажа, открыв железную дверь. Внизу был узкий колодец.
— Анна Львовна, вам нужно бежать. Возьмите это, — он сунул ей шкатулку. — Воронов, уведи её. Я их задержу.
Сверху уже раздавались тяжёлые шаги. Их нашли.
Воронов, не раздумывая, взял Анну Львовну за руку и буквально втолкнул в чёрный провал.
— Лестница вниз! Бегите и звоните Семёнову на прямой номер!
Он обернулся к Петровичу.
— А ты?
— Моя миссия завершена, — устало улыбнулся старый архивариус. — Я слишком долго жил с этими секретами. Пора платить по счетам. Спаси её, Александр. Она — последняя память о хорошем человеке.
Дверь в потайную комнату с грохотом выломали. На пороге стояли трое в чёрном, с беспощадными лицами. Петрович шагнул им навстречу, а Воронов, стиснув зубы, прыгнул в чёрный провал за Анной Львовной, захлопнув за собой тяжёлую дверцу.
Темнота поглотила его. Последнее, что он услышал сверху, прежде чем начать спускаться, был спокойный голос Петровича:
— Здравствуйте, господа Орловы. Я вас ждал. Давайте поговорим о вашем прапрадеде…
А потом — звук выстрела. Один. Сухой, как удар каблука по каменному полу.