Глава 6. Последний удар сердца
Темнота дымохода была абсолютной, пахла сажей и страхом. Воронов, нащупывая ступени скоб-лестницы, спускался вслепую, прижимая к груди рацию, из которой доносились лишь хрипы и помехи. Сверху, из-за железной дверцы, больше не доносилось ни звука. Эта тишина была страшнее выстрела.
— Анна Львовна! — прошептал он, боясь, что его не услышат, и боясь, что услышат не те.
— Я здесь, — её ответ был тихим, но твёрдым, совсем рядом. — Я внизу. Кажется, тупик.
Он спустился ещё на несколько метров, и его ноги нащупали сырой земляной пол. Вспыхнул фонарь. Они оказались в крошечном кирпичном подземелье, вероятно, старой котельной соседнего дома. Воздух был спёртым. Выход — тяжелая чугунная плита в стене — был заблокирован снаружи, судя по всему, строительным мусором.
Анна Львовна стояла, прислонившись к стене, сжимая в руках кожаную шкатулку. Её лицо в свете фонаря было бледным, но собранным. Шок прошёл, осталась ледяная, ясная решимость.
— Он мёртв, да? — спросила она без дрожи.
— Да, — коротко ответил Воронов, пытаясь сдвинуть плиту. — Он это знал. Он купил нам время.
— Тогда мы не можем его терять. — Она открыла шкатулку. Внутри, поверх папки с документами, лежал старый револьвер системы «Наган» и две обоймы. — Петрович был готов ко всему.
Воронов взял оружие, проверил барабан. Патроны были. Он молча сунул одну обойму в карман.
— Они знают о выходе. И будут ждать снаружи. Или уже ломятся сюда. У нас минуты.
В этот момент рация на его поясе хрипло ожила. Голос Семёнова, сдавленный, но живой:
— Во-ро-нов! Приём!.. Мы… отброшены. У них… огневая мощь. Я ранен, но живой. Вызываю подкрепление… но они… блокируют район. Говорят, у них есть мандат… сверху. Вы слышите?..
— Слышу, — отозвался Воронов. — Держись. Мы в ловушке под домом. Котельная. Ищи путь.
— По…нимаю. — В рации послышались ещё выстрелы, и связь снова оборвалась.
«Мандат сверху». Значит, нынешние Орловы действительно имеют вес. Не просто богатая семья — люди с влиянием, способные замять убийства и блокировать полицию. Петрович был прав: сокровище — не деньги, а власть. И они готовы убить за её сохранение.
Сверху, сквозь толщу перекрытий, донёсся приглушённый удар — взлом той самой железной дверцы. Пыль посыпалась с потолка их убежища. У них не было времени.
— Есть идея, — вдруг сказала Анна Львовна. Она светила фонариком по стенам. — Это старый дом. Здесь должна быть… ливнёвка. Для отвода грунтовых вод. Ищите металлическую решётку в полу.
Они отбросили груду тряпок и угля. И действительно, в углу, под слоем грязи, была чугунная решётка, приржавевшая намертво. Воронов упёрся в неё ломом, который валялся тут же. С треском и скрежетом решётка поддалась. Внизу — чёрный, узкий колодец, пахнущий стоячей водой и гнилью. Но это был путь.
— Вы сначала, — приказал он Анне Львовне.
Она, не споря, свесила ноги в провал и исчезла в темноте. Воронов бросил последний взгляд наверх, услышав уже отчётливые шаги на лестнице, и последовал за ней.
Тоннель был тесным, сырым и казался бесконечным. Они ползли, спотыкаясь о булыжники и хлюпая по ледяной жиже. Но он вёл куда-то. Вдали забрезжил слабый свет — отражение уличных фонарей через дренажную решётку, выходившую в канал.
Они вылезли, как потрёпанные крысы, на гранитный откос набережной в сотне метров от дома. Ночь была уже в разгаре. Город жил своей жизнью, не подозревая о подземной драме. Из-за угла доносились сирены — это, наконец, прорывалось подкрепление Семёнова. Но и чёрный внедорожник был ещё тут, его фаны выхватывали из темноты фигуры людей, обыскивающих берег.
— Нам нужно в людное место, — прошептал Воронов. — В отделение. Или…
— Нет, — перебила его Анна Львовна. Её глаза горели в полутьме. — Отделение они могут накрыть своим «мандатом». Есть только одно место, где они не посмеют ударить открыто. Прямо сейчас. Потому что там будут глаза и камеры всего города.
Она назвала место. И Воронов, после секундного раздумья, кивнул. Это был безумный, театральный и единственно верный ход.
Час спустя главный зал Петропавловской крепости, где проходил ежегодный благотворительный аукцион «Ночь искусств», был полон. Свет софитов, блеск вечерних платьев, гул голосов. Здесь был цвет города — чиновники, меценаты, звёзды. И среди них, в ложе почётных гостей, сидели они — супруги Орловы. Он — холёный, седовласый, с лицом государственного мужа. Она — в жемчугах и с ледяной улыбкой. Их охрана была незаметной, но повсюду.
Именно в момент, когда аукционист объявил о лоте номер «317» — коллекции редких часов, в зале появились они.
Дверь распахнулась, и в зал, оставляя за собой мокрые следы на паркете, вошли двое. Воронов в своём потрёпанном, грязном плаще, но с прямой спиной. И Анна Львовна Берестова — бледная, с растрёпанными седыми волосами, но в её руке была не сумочка, а старая кожаная шкатулка. Весь зал замер, а затем пронёсся удивлённый шёпот.
Аукционист онемел. Орловы в своей ложе застыли, улыбки сползли с их лиц, сменившись масками ледяного бешенства. Охранники сделали движение, но Воронов уже был на сцене, выхватив микрофон у ошалевшего ведущего.
— Дамы и господа! — его голос, усиленный динамиками, прокатился по залу, заглушив шёпот. — Прошу прощения за вторжение. Но здесь, среди вас, находятся убийцы. И мы пришли вернуть им то, что они так жаждут.
Он посмотрел прямо на ложу Орловых. Телекамеры, транслирующие аукцион, повернулись туда же.
— Семья Орловых. Вы так хотели заполучить это наследство. Историю своей семьи. Что ж, получайте.
Анна Львовна вышла впереди открыла шкатулку. Она достала не бриллианты, а стопку бумаги и старый, потёртый блокнот.
— Это — дневники графа Михаила Орлова, — её голос звенел чисто и громко. — И свидетельства о преступлениях его брата, Алексея. И ваших. Подлоги, шантаж, убийства. От 1916 года до сегодняшнего дня. Всё здесь. А также завещание, восстанавливающее права прямой наследницы. То есть — мои.
В зале взорвался гул. Кто-то вскакивал, кто-то тянулся за телефоном. Охранники Орловых бросились к сцене, но их остановили собственные телохранители других важных персон — сейчас любое движение могло быть воспринято как угроза.
— Это клевета! — крикнул Орлов-старший, но его голос потерял привычную уверенность. — Этот человек — частный детектив, а она — сумасшедшая старуха! Задержите их!
Но было уже поздно. Кризисный PR-менеджер в его команде мог бы сломать себе руки, глядя на десятки камер, беспристрастно транслирующих этот спектакль на всю страну. Сомнения, брошенные в прямом эфире, — смертельный яд для репутации.
Воронов увидел, как в проходе появился Семёнов — перебинтованный, но на ногах, с группой своих людей и, что важнее, с офицерами из Главного следственного управления, уже не подконтрольного местным «мандатам».
— А вот и правосудие, — сказал Воронов в микрофон. — Кажется, оно тоже хочет задать вам несколько вопросов, господин Орлов. О продажном аукционисте, об отравленном теле в Неве, о нападении на полицейских сегодня вечером. И об архивариусе, которого вы убили час назад.
Орловы пытались уйти, но выходы уже блокировали люди Семёнова. Лёд в их глазах растаял, сменившись паникой дикого зверя в свете фар. Игра была проиграна. Публично и бесповоротно.
Эпилог наступил неделю спустя.
Часы «Времена» стояли на своём месте, их маятник качался с размеренным, умиротворённым тиканьем. Стрелки показывали точное время. Кровавую надпись со стекла давно смыли. Анна Львовна, теперь уже официально признанная наследницей и ключевым свидетелем по громкому делу, стояла рядом с Вороновым.
— Я передаю всё в государственный музей, — сказала она тихо, глядя на часы. — И дневники, и документы. Пусть это будет достоянием истории, а не орудием в чьих-то руках. А эти часы… они просто часы. Красивые, старые. Больше ничего.
— Мудрое решение, — кивнул Воронов. — Петрович хотел, чтобы вы знали правду. Но не обязательно жить с ней.
— А вы что будете делать? — спросила она.
— Вернусь к своим старым делам. К дождю за окном и потрескиванию углей в камине. Иногда этого достаточно.
Он уже собрался уходить, когда его взгляд упал на циферблат. Стрелки показывали 3:16. Он замер, ожидая. Маятник качнулся. Раз. Два. Три…
Секундная стрелка доползла до 12. И часы пробили. Три чистых, низких, бархатных удара, которые, казалось, вышли не из механизма, а из самой глубины времени.
3:17.
Но на этот раз стрелки не остановились. Они плавно двинулись дальше, к 3:18.
Тиканье стало немного громче, увереннее. Будто огромная машина, наконец-то выполнив свою последнюю, вековую задачу, вздохнула свободно и теперь работала просто так. Для себя. Для течения времени, в котором больше не было тайн, требующих жертв.
Воронов вздохнул, поправил плащи вышел на улицу. Ночь была ясной, звёздной. Где-то далеко, в другом конце города, начинался суд, который потрясёт многие высшие эшелоны. Но здесь, у канала, было тихо. Лишь из открытой двери лавки доносилось мерное, убаюкивающее тиканье. И шепот — не старинных часов, а вечного города, который видел тысячи таких историй и хранил их в своём каменном сердце, под шум дождя и ветра с Невы.
Конец.