Глава 4. «Отрадное». Там, где время началось
Дорога на Зеленогорск стала для Воронова пыткой. Он гнал свою «Волгу» по мокрому шоссе, за рулём сидел Семёнов — его менталитет лучше подходил для агрессивной езды, а Воронов изучал в свете фонаря потрёпанную карту 1910-х годов и распечатки из архивов, которые успел схватить в лавке.
Дача «Отрадное» действительно принадлежала Орловым. Не парадная резиденция, а охотничий, почти спартанский дом в лесу, на берегу маленького озера. После революции её национализировали, потом она сменила десяток владельцев, пока в 70-е не сгорела частично и не была заброшена. Судя по спутниковым снимкам, которые Семёнову удалось добыть по дороге, от неё остались лишь каменный фундамент, остов печной трубы да, судя по всему, старый, полузасохший дуб неподалёку.
— Почему он побежал туда один, этот дурачок? — проворчал Семёнов, виртуозно обходя фуру.
— Он не дурачок, — отрезал Воронов, не отрываясь от карты. — Он потомок. Судя по фотографии с матерью на фоне того же дома, он вырос с этой историей. С молоком матери впитал миф о спрятанном богатстве. Он устроился к Анне Львовне не случайно. Он ждал знака. И когда часы остановились, а я начал копать… Он понял, что пора действовать. Он боится, но жажда найти перевешивает страх.
— Потомок кого? Графа или того брата-предателя?
— Пока не знаю. Но его реакция — бегство — говорит, что он скорее жертва, чем охотник. Охотник уже убил двоих.
Они свернули с трассы на разбитую лесную дорогу. Свет фар выхватывал из темноты мокрые стволы сосен и колеи, полные чёрной воды. Дождь прекратился, но с веток на машину тяжело падали капли. Тишина вокруг была гнетущей.
— Ты веришь во всю эту мистику? — неожиданно спросил Семёнов. — Часы-убийцы, проклятия?
— Я верю в людскую жадность, — холодно ответил Воронов. — И в то, что старые секреты иногда лучше оставлять в прошлом. Но кто-то всегда хочет их вскрыть. И плата за это — кровь. Всегда кровь.
Машина упёрлась в заросшую колею. Дальше — только пешком. Они вышли, вооружившись фонарями и табельным оружием Семёнова. Воздух пах прелой листвой, хвоей и сырым камнем. Через двести метров они увидели чёрный контур развалин. И огромный, могучий дуб, одиноко стоящий на краю поляны. Он был мёртв — часть ствола обгорела, крона почти отсутствовала, но один толстый, вытянутый к небу сук торчал, как обвинительный перст.
«Большой Дуб». Тот самый.
— «Восток от Большого Дуба. Глубина трёх мужских шагов», — процитировал Воронов письмо. Он отмерил шаги от чёрного ствола на восток, туда, где когда-то, судя по фундаменту, был фасад дома. Третий шаг пришёлся на груду кирпичей и щебня — остатки крыльца или веранды.
— Здесь, — сказал он. — Искать лопату бесполезно. Будем разбирать вручную.
Они работали молча, тяжело дыша, сбрасывая камни, отламывая куски штукатурки. Через полчаса Семёнов, сдвинув гранитную плиту, хрипло выдохнул:
— Люк.
Под плитой, почти не тронутый временем, зиял квадратный лаз с каменными ступенями, уходящими в чёрную сырость земли. Запах, ударивший в лицо, был не просто запахом плесени. Это была смесь глины, ржавого металла и чего-то ещё… Слабого, но отчётливого — медной пыли и озона. Тот же запах, что и в часах.
Воронов спустился первым. Лестница была короткой. Он оказался в низком, но просторном подвале. Стены были выложены диким камнем. И комната была не пуста.
В центре стоял большой дубовый стол, покрытый толстым слоем пыли. На нём — керосиновая лампа (современная, не старинная), раскрытая бутылка воды, рюкзак. И карта, точная копия той, что была на маятнике, но увеличенная, с пометками от руки.
Но самое главное было в углу. Там, прислонившись к стене, сидел Кирилл. Его глаза были широко открыты, он дышал часто и поверхностно. В свете фонаря его лицо было мелово-белым. Он смотрел прямо перед собой, но, казалось, не видел их.
— Не… не трогайте, — выдавил он, когда Воронов сделал шаг к столу.
— Что случилось, Кирилл? Кто здесь был?
— Он… — парень медленно повернул голову, и в его глазах был животный, первобытный ужас. — Он всё знал. Он ждал меня здесь.
— Кто? — Семёнов настороженно осмотрелся, рука легла на кобуру.
— Не знаю. В маске. Голос… шёпот. Он сказал, что я опоздал. Что сокровище уже его. И что… что оно не то, что мы думаем. Потом он… он показал мне. Вон там.
Кирилл дрожащей рукой указал на дальнюю стену, где был пролом, заваленный камнями. Видно было, что его недавно расчищали. За проломом зияла ещё одна, меньшая камера. Воронов подошёл, светя внутрь.
Камера была пуста. Если там что-то и хранилось, теперь этого не было. Но на полу, в центре, был нарисован мелом круг. А в круге лежал один-единственный предмет.
Старый, потёртый, детский кожаный башмачок. Маленький. На подошве едва читалось клеймо: «Санкт-Петербург. 1913».
— Что это? — глухо спросил Семёнов. — Шутка?
— Нет, — голос Воронова звучал напряжённо. — Это сообщение. Это не про богатство. Это про ребёнка.
Он вспомнил письмо графа. «Я скрыл в этом механизме не богатство, но ключ к нему. Богатство же — правда. Правда о том, как брат мой родной… возжелал не только состояния, но и жизни моей».
Жизни… а может, и не только его?
— Кирилл, — резко повернулся к нему Воронов. — Ты потомок кого? Михаила или Алексея Орловых?
Парень сжался, будто его ударили.
— Алексея, — прошептал он. — Того самого брата. Прапра… не знаю, сколько раз. В нашей семье передавалась история. Что граф Михаил оклеветал брата, отравился сам, обставил всё как убийство, а настоящие сокровища спрятал, чтобы они не достались «предателю». Мы… мы всегда считали, что мы восстанавливаем справедливость.
— А про ребёнка? Про сына или дочь графа Михаила? Что-нибудь передавалось?
Кирилл растерянно покачал головой.
— Только что у него не было прямых наследников. Всё должно было отойти Алексею. Но потом революция…
Воронов снова посмотрел на башмачок. 1913 год. За три года до смерти графа. У него мог быть ребёнок. Дочь или сын, которых он спрятал, опасаясь брата. И, возможно, спрятал не только ребёнка, но и своё состояние — не как богатство, а как наследство. А карта вела не к сундуку с золотом, а к этому… доказательству. К тайне, которая была опаснее любого бриллианта.
Человек в маске забрал это доказательство. Но оставил знак. Башмачок. Как намёк. Или как начало новой игры.
— Он сказал что-нибудь ещё, этот человек? — спросил Воронов.
— Он сказал… — Кирилл зажмурился, пытаясь вспомнить. — «Правда ужаснее, чем вы думаете. И она скоро выйдет на свет. Следующая остановка — там, где всё началось. В доме у канала».
В доме у канала. Особняк на Английской набережной. Или… Лавка «Времена»? Анна Львовна!
Воронов выхватил телефон. Нет сети. Глушилка или просто подземелье?
— Наверх, быстро!
Они почти вынесли Кирилла на руках. На свежем воздухе парню стало немного лучше, но дрожь не проходила. Как только на телефоне появились палочки, Воронов набрал номер лавки.
Гудки. Долгие, бесконечные гудки.
Потом взяла Анна Львовна. Её голос был усталым, но спокойным.
— Алло?
— Анна Львовна, с вами всё в порядке? Вы одни?
— Да, господин Воронов. Всё спокойно. Полицейский у входа. Кирилла нашли?
— Нашли. Слушайте внимательно. Никуда не ходите. Никого не впускайте. Даже знакомых. Мы возвращаемся. Есть подозрение, что следующая цель — вы или лавка.
— Поняла. Я буду ждать.
Он положил трубку, но тревога не отпускала. Слишком тихо. Слишком спокойно.
— Семёнов, давай быстрее. Мне не нравится эта тишина.
Когда они, уже по трассе, мчались обратно в город, Воронов набрал другой номер — своего знакомого архивариуса.
— Петрович, мне срочно нужно всё, что можно найти о семье Орловых, особенно о детях графа Михаила. 1913-1916 годы. И проверь, не было ли в ту пору зарегистрированного исчезновения ребёнка.
Пока он говорил, Семёнов, не сводя глаз с дороги, пробормотал:
— Ты думаешь, это всё из-за наследника? Из-за ребёнка, которого, возможно, убили?
— Я думаю, что граф Михаил оставил не просто загадку, — сказал Воронов, глядя в тёмное окно, где мелькали огни города. — Он оставил бомбу. И кто-то сейчас аккуратно снимает с неё предохранитель, чтобы она взорвалась в нужных руках. И этот «кто-то» знает историю лучше всех нас. Он не потомок. Он… хранитель. Или палач.
Машина вырвалась на освещённую набережную. Лавка «Времена» была видна издалека. У входа, как и обещали, стоял наряд полиции. Свет в витрине горел. Казалось, всё было в порядке.
Но когда они подъехали и Воронов выскочил из машины, его взгляд упал на витрину.
Часы.
Стрелки больше не показывали 3:17.
Они показывали ровно 9:00.
И стеклянная дверца была распахнута настежь.
Воронов бросился к двери, оттолкнув полицейского.
— Где хозяйка?!
— Внутри, сэр, всё в порядке, — растерянно ответил тот.
Воронов ворвался в лавку. Анна Львовна стояла посреди зала, спиной к нему, глядя на открытые часы. Она обернулась. Лицо её было задумчивым, а не испуганным.
— Что случилось? — спросил он, запыхавшись.
— Часы… они снова пошли. Сами. И дверца открылась. Я не прикасалась. — Она указала на внутреннюю стенку тайника. — И там появилось… это.
Воронов подошёл. В том самом потайном отделении, где раньше лежало письмо, теперь лежал новый предмет. Маленький, свёрнутый в трубку, пожелтевший листок. Бумага для заметок. На ней — всего одна строка, выведенная тем же каллиграфическим почерком, что и письмо графа, но чернила были свежими, чёрными:
«Истинное сокровище спрятано не в земле, а во времени. Ищите там, где остановилось детство. В доме с зелёной крышей. Ждите полудня.»
Анна Львовна протянула ему ещё один предмет — маленький, старый ключик на ленточке. Не от часов. От дверного замка.
— Это лежало рядом. Я… я узнаю этот ключ. Это ключ от моей первой квартиры в городе. От дома моего детства. Как он здесь оказался?..
Воронов взял ключ. Леденящее понимание медленно поднималось по спине.
Человек в маске не просто играл с ними. Он знал их личные истории. Он не искал сокровище. Он его создавал. Из их прошлого, их страхов, их тайн.
И эта игра только начиналась. Следующий ход был за ними. А на кону, как всегда в хорошей игре, стояли жизни.