Мое жизненное пространство измеряется квадратными метрами квартиры и бескрайностью экрана ноутбука. Между этими полюсами и протекают мои дни. Работа фрилансера — это свобода, которую я когда-то выстрадал, и адское одиночество, которое я с тех пор взлелеял. Спасали только ритуалы. Утренний кофе, именно приготовленный в турке. Послеобеденная сигарета на балконе, с видом на такой же, как мой, серый дом напротив. И вечерний сеанс — наблюдение за стариком из окна №12.
Он был частью пейзажа, человеческим дополнением, который оживлял каменную коробку соседнего здания. Ровно в девять вечера, с точностью швейцарского механизма, в его окне зажигался свет. Старик появлялся из глубин комнаты, медленно, будто против воли, подходил к подоконнику, поправлял штору и садился в свое кресло — высокое, с деревянными подлокотниками, лицом к моему окну. И замирал. Так он сидел ровно час. Каждый день. Будни, выходные, праздники. Я проверял.
Сначала я его почти не замечал. Потом начал кивать ему мысленно, как соседу по вагону в долгой поездке. А потом меня засосало. Кто он? Почему всегда один? Что он делает этот час, уставившись в темноту своего окна, за которой — я?
Я построил ему десяток биографий. Бывший ученый-ядерщик, сосланный в отставку и теперь в одиночестве переваривающий формулы мироздания. Вдовец, потерявший жену и теперь ежевечерне ведущий с ней мысленные беседы. Забытый резидент разведки, десятилетиями ждущий сигнала, который так и не поступит. Моя фантазия, истосковавшаяся по сюжетам, радостно рисовала ему роли.
Подпиткой служили детали. Однажды я увидел, как он поднес к глазам какой-то небольшой предмет — возможно, медальон. Другой раз его плечи вдруг содрогнулись, будто от беззвучного плача. Или это игра света? Я уже не мог отличить. Он стал моей навязчивой идеей, загадкой, которую я обязан был разгадать, чтобы доказать самому себе, что еще способен на что-то, кроме написания текстов за деньги.
И вот сегодня, ровно в 20:58, я стоял у своего окна, предвкушая ритуал. Включил на телефоне секундомер. Жизнь свелась к ожиданию зажигания света в окне №12.
Но в 21:00 свет не зажегся.
В 21:05 у меня похолодели пальцы.
В 21:10 я понял, что не могу просто так оставить это. Мой выстроенный мирок, где все было предсказуемо, включая одинокого старика напротив, дал трещину. Тревога, острая и иррациональная, впилась в меня когтями.
Я натянул куртку и, не дав себе передумать, вышел из квартиры.
Спускаясь по лестнице и выходя во двор, я чувствовал себя идиотом. Что я скажу? «Здравствуйте, я парень из окна напротив, который за вами подглядывает. Вы почему не в графике?» Меня могли просто послать, и это был бы лучший исход. Хуже — вызвать полицию. Или столкнуться с равнодушным непониманием. Но тревога, тугая и нервная, гнала меня вперед.
Дом показался мне обшарпаннее моего. Запах в подъезде — старых щей, кошачьей мочи и пыли — ударил в нос. Я поднялся на нужный этаж. Дверь квартиры №12 была такой же, как все — потертой, с сюрреалистичным глазком. Я откашлялся, собрался с духом и нажал на кнопку звонка. Внутри что-то упало, послышались шаркающие шаги.
Дверь открылась не сразу. Сначала щелкнул замок, потом цепочка, и створка приоткрылась на ширину ладони. В щели блеснул испуганный водянистый глаз.
— Да? — голос был сиплым, старческим.
— Здравствуйте... — я сглотнул. — Я... ваш сосед. Из дома напротив.
Молчание. Господь, как же я ненавидел эти паузы.
— Видел, что у вас несколько вечеров свет не горит... Решил проверить, все ли в порядке. Может, помощь нужна?
Я произнес это на одном дыхании, чувствуя, как горит лицо. Глаз в щели прищурился, изучая меня. Показалось, что в нем мелькнуло не недоумение, а что-то другое — усталая насмешка? Наконец, цепочка с лязгом упала, и дверь открылась.
Он был ниже, чем я представлял, сгорбленный, в выцветшей домашней пижаме. Лицо — паутина морщин, но не мудреца, а просто очень уставшего человека.
— Заходи, — буркнул и, развернувшись, зашаркал обратно вглубь квартиры.
Решение принималось за меня. Я шагнул внутрь.
То, что я увидел, на секунду вытеснило из головы все его возможные биографии. Хаос. Комната была завалена коробками, стопками газет, какими-то деталями непонятно от чего. Воздух был густым и спертым. И стоял странный, сладкий и одновременно горький запах — лекарств? химикатов? В углу, на тумбочке, рядом с тем самым креслом, что я видел в окне, стояли пустая тарелка и кружка. И кресло было не с деревянными подлокотниками, как мне виделось, а старым, порыжевшим от грязи кожзамом.
Он стоял посреди комнаты, наблюдая за моей реакцией.
— Ну? — спросил он. — В порядке я?
— Простите за беспокойство, — выдавил я. — Просто вы всегда... в одно и то же время... у окна.
Он хмыкнул, коротко и сухо.
— Телевизор сломался. Три дня назад. Ремонтировать — дорого. На новый — денег нет. Вот и сижу в темноте. Экономить привык.
Телевизор. Все оказалось до идиотизма просто. Не медитации, не шпионские игры. Сломанный ящик, убивший весь его ритуал и мои вымышленный мир в одночасье. Я почувствовал глубочайшую неловкость.
— Понятно... — пробормотал, уже мечтая сбежать. — Извините еще раз...
Но он вдруг кашлянул и указал на кресло рукой с распухшими суставами.
— Присаживайся, раз пришел. Чай будешь? Кипяток есть.
Это было не гостеприимство. В его тоне сквозила такая же одинокая потребность в хоть каком-то контакте, что и во мне. Только его была от отчаяния, а моя — от праздного любопытства. Мне стало стыдно.
— Я ненадолго, — сказал я, но все же опустился на край кресла.
Он медленно, кряхтя, устроился на стуле напротив. Теперь я сидел на его месте и смотрел в темноту стекла, в котором отражалась наша убогая сцена. И в этой темноте я вдруг увидел то, чего не замечал ранее. На подоконнике, аккуратно выстроенные в ряд, стояли десятки фигурок. Солдатиков. Выполненных из какого-то темного металла.
Молчание затягивалось, становясь тягучим и неловким. Я смотрел на эти стройные шеренги, выстроенные на подоконнике. Они были старые, покрытые тонким слоем пыли, но видна была тщательная работа: проработанные лица, амуниция, примкнутые штыки.
— Это... ваша коллекция? — наконец спросил я, чтобы прервать тишину.
Он повернул голову, его взгляд скользнул по фигуркам, и в нем что-то дрогнуло. Усталая насмешка исчезла.
— Не коллекция. Память. Один солдат — один парень из моего взвода.
Он потянулся, взял одну из фигурок — солдата в полушубке, с ППШ в руках.
— Это Витька. Комвзвода. Погиб под Ржевом. Ему было девятнадцать.
Он поставил ее на место и ткнул пальцем в другую.
— Санька. Связист. Подорвался на мине. Остались клочья. И так... каждый.
Голос его был ровным, без дрожи, будто он читал давно заученный, выцветший от времени доклад. От этого было еще страшнее. Я сидел, не в силах пошевелиться, глядя на этот металлический взвод, застывший в вечном карауле на грязном подоконнике в хрущевке.
— А вы? — выдохнул я.
— Я — последний, — он хрипло кашлянул. — Ранение, госпиталь, потом — учил других. Не дострелили, получается. Вот и сижу. Вспоминаю. Каждый вечер — по одному. По очереди. Чтобы не забыть, какими они были.
Вся моя возвышенная чепуха про ученых и шпионов рассыпалась в прах перед этой простой, чудовищной правдой. Он не вел бесед с призраками. Он отдавал им воинские почести. Каждый день. Одинокий старик, единственной миссией которого стало — не дать им окончательно умереть в забвении.
Мне стало физически плохо. От стыда. Я в своих уютных фантазиях украл у него его боль, его долг, его правду, подменив ее дешевыми литературными штампами.
— Простите, — снова пробормотал я, но на этот раз эти слова значили нечто совершенно иное.
— Чего уж там, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от моих чувств. — Ты думал, я сумасшедший старик, да?
Я не нашелся что ответить.
— Многие думают. А я... я просто делаю свою работу. До конца.
Он снова уставился в темное окно, и теперь я понимал, что он видит в нем не свое отражение и не мою квартиру. Он видел снег под Ржевом, развороченную воронку и лица двадцатилетних пацанов, которые навсегда остались двадцатилетними.
Я поднялся.
— Спасибо за чай, — сказал, хотя чая мне так и не предложили. — Мне пора.
Он лишь кивнул, не поворачиваясь. Я вышел в подъезд, притворил дверь и прислонился лбом к холодной стене, пытаясь перевести дыхание.
Я вернулся к себе. Включил свет. Моя квартира, обычно — моя крепость, моя берлога, — вдруг показалась невыносимо пустой и тихой. Я подошел к окну. В окне №12 по-прежнему было темно. Но теперь эта темнота была не дырой в моей реальности, а пространством, наполненным смыслом. Там, в этой темноте, старик вел свой молчаливый парад погибших солдат.
Я представил, как он сидит в кресле, перебирая в памяти имена и лица. «Витька... Санька...». Это была его работа. А моя? Писать тексты, чтобы товары лучше продавались? Строить воздушные замки из чужих жизней, потому что в своей не хватает строительного материала?
Я заварил кофе. Не в турке, а просто растворимый, чтобы было быстрее. Ритуал вдруг показался мне наигранным и глупым. Я сел за ноутбук, но экран оставался чистым. Все сюжеты, которые крутились в голове еще пару часов назад, показались плоской картонкой.
Вместо этого я видел его руку с распухшими суставами, бережно ставящую оловянного солдатика на подоконник. «Один солдат — один парень».
Я так и не спросил его имени. И он не спросил моего. Мы были двумя кораблями, случайно столкнувшимися в ночи, обменявшимися не приветствиями, а сигналами бедствия. Только его сигнал был настоящим, а мой — бутафорским.
Через несколько дней свет в окне №12 снова зажегся. Ровно в девять. Он сидел в своем кресле, неподвижный. Но теперь я знал. Я не строил догадок. Я просто смотрел, отдавая ему дань уважения. Мои сеансы наблюдения превратились из любопытства в нечто похожее на минуту молчания.
Я больше не искал в нем тайну. Тайна была разгадана, и она оказалась тяжелее и проще всех моих фантазий. Просто человек, который помнит. И в этом его главное и страшное дело жизни.
А я? Я так и не нашел ответа, что делать со своей жизнью. Но теперь я, по крайней мере, знал, что одиночество бывает разным. Бывает одинокий писатель, ноющий в четырех стенах. А бывает одинокий часовой у вечного огня. И это — совсем разные вещи.
Я закрыл ноутбук. Сегодня писать не буду.
Автор: Наталья Трушкина
---
---
Янтарные бусы
– Зинка, совесть у тебя есть? – Чубкина, руки в боки, ноги на ширине плеч, раззявила варежку, хрен заткнешь, – я тебя спрашиваю, морда ты помойная? А? Глаза твои бесстыжие, напаскудила, и в сторону? Я не я, и лошадь не моя? А ну, спускайся! Спускайся, я тебе говорю.
Зинка сидела на крыше. Как она туда забралась, и сама не помнит. Но от Чубкиной Людки и в космос улетишь, не заметишь. Страху эта бабенка нагнать может. У нее не заржавеет. С крыши Чубкина кажется не такой уж и большой: кругленький колобок в халате. Но это – оптический обман: у Чубкиной гренадерский рост, и весит Чубкина, как хороший бегемот.
«И угораздило меня… - нервно думает Зинка, - Теперь век на крыше сидеть буду».
Ее раздражало, что Чубкина орала на всю ивановскую, позоря несчастную Зинку. Хотя чего тут такого удивительного? Зинка опозорена на весь поселок не раз и не два. Зинка – первый враг супружеского счастья, кошка блудная. Так ее величают в Коромыслах, большом селе Вологодской области. Зинку занесли сюда жизненные обстоятельства, о которых она предпочитала молчать.
Зинка задолжала кое-кому очень много рублей. Пришлось продавать квартиру. Дяди в кожаных куртках попались гуманные. В чистое поле ее не выгнали, отправили Зинку в село, в домик о трех окнах и дряхлой печке – живи, радуйся, и не говори, что плохо с тобой поступили. Пожалели тебя, Зинка, ибо ты – женского полу, хоть и непутевая. Так что можешь дальше небо коптить и местных баб с ума сводить. Это твое личное дело, и дядей не касается, тем более, что натешились тобой дяди вдоволь! Скажи спасибо, что не продали Суренчику – сидела (лежала, точнее) бы у него, пока не подохла.
Зинка коптила и сводила с ума. Местный участковый Курочкин зачастил в храм, где задавал один и тот же вопрос:
- За что? Чем я провинился, Господи?
Господь молчал, сурово взирая с иконы на Курочкина, словно намекал Курочкину на всякие блудные мыслишки, которые тоже гуляли в круглой Курочкинской голове. А все из-за Зинки, так ее растак, заразу. Мало того, что мужичье в штабеля перед Зинкой укладывалось, так и Курочкин, между прочим, уважаемый всеми человек, закосил глазами и носом заводил. Сил не было держаться – Зинка манила и кружила несчастную Курочкинскую башку.
Дело в том, что Зинка уродилась на свет писаной красавицей. Джоли отдыхает, короче. Все, ну буквально все в ней было образцом гармонии и совершенства. И зеленые глаза, и брови, и алчные, зовущие к поцелую губы, и высокая грудь, и тоненькая, тоненькая талия, как у Анжелики на пиратском рынке. И вот это создание, достойное кисти Ботичелли, родилось в простой рабочей семье! Папка с мамкой и рядом не стояли. Обыкновенные вологодские физиономии, носики картошкой, глаза пуговицами и щербатые рты.
Папка Зинки всю жизнь потом жену травил:
- Не мое, - говорил, - изделие! Где, - говорил, - сработала? . . .
. . . дочитать >>