Бывает, граница между моими «я» и «не я» становится призрачной и зыбкой. Внутри живет смутное, но непреложное знание: где-то за баррикадой из правильных слов и удобных реакций прячется кто-то другой. Иной. Более ясный и резкий, способный на праведный гнев, или, наоборот, — на безоглядную доброту, которую не выпускает наружу осторожный рассудок. Но выбраться этому «другому» не дано. Вместо действий начинаются бесконечные внутренние переговоры.
Мысли после любой "стычки" с миром превращаются в изматывающий аукцион. «Надо было сказать иначе!» — набатом стучит в висках обида на саму себя. «Почему я позволила?» — шепчет уничижающий стыд, холодной волной растекаясь под кожей. «Она подумала, что я слабая» — жалость к себе разгорается колючим комом в горле. Эти торги — тираны, ворующие сон, разрывающие рассвет на части до первого звонка будильника. Одиночество с ними становится невыносимым, и тогда включается старый, почти детский механизм спасения — поиск внешнего судьи.
С годами выработалась точная, почти инстинктивная карта. Один голос в трубке будет сух и безжалостен, его слова — как ледяной душ, отрезвляющий и заставляющий сжаться от спасительной, хоть и болезненной, правды. Другой — станет мягким одеялом безоговорочной поддержки, его одобрение согреет, как глоток чего-то горячего в стужу. Третий рационально разложит все по полочкам, и хаос в груди уляжется в упорядоченную, понятную схему. Выбор зависит от того, чего жаждет израненная самооценка в данный миг: жалости или встряски.
И вот звонок совершается. И почти всегда находится нужная реакция. А после — тишина. Торги прекращаются.
В этом есть горькая ирония. После того случая с администратором отеля, когда вместо того, чтобы отстоять свои границы, голос сам собой стал виновато-заискивающим, а внутри все сжалось в тугой узел унижения, — знание о своей правоте было. Оно было кристальным. Но одного знания оказалось мало. Требовался ритуал.
Утренний звонок подруге, ее возмущенное: «Да он неадекват! Ты абсолютно права!» — стали тем самым магическим заклинанием. И наступил мир. Не потому, что открылась новая истина, а потому, что чужой голос сделал тихий внутренний крик — осязаемым и законным.
Тринадцать лет назад с инфантилизмом было решительно покончено. Его выставили за дверь взрослой, ответственной жизни. Но, видимо, той самой девочке, которая все еще хочет, чтобы мир погладил ее по голове и сказал «молодец», нужно было оставить крошечное, потаенное местечко. Не для правления. А для того, чтобы иногда, через голос друга или подруги, давать ей это простое человеческое утешение. Чтобы она успокаивалась, и можно было идти дальше — твердыми, взрослыми шагами.
Настоящая взрослость, пожалуй, не в том, чтобы навсегда заглушить в себе детский голос. А в том, чтобы научиться слушать его с мудрым снисхождением, давать ему свою минуту — и, утешив, возвращаться в большой мир.