Весна 1988 года в верховьях таежной реки Еринат была поздней и сырой. Снег в лиственничной тайге Хакасии только начал оседать, обнажая бурую прошлогоднюю траву, когда в маленькой избушке навсегда закрыл глаза старик Карп Осипович Лыков. Его уход казался немыслимым. Он был тем столпом, тем незыблемым центром, вокруг которого вращалась вся вселенная для единственного оставшегося в живых человека — его дочери Агафьи. Мир, с изумлением узнавший историю семьи «сибирских робинзонов» всего десять лет назад, снова замер в тревожном ожидании. Что теперь? У Агафьи были родственники, староверы из сел, которые звали ее к себе, обещали кров и заботу в общине. Путь из таежной глухомани был труден, но проторен: сначала на вертолете, потом на машине. Почему же она не уехала тогда, в тот переломный момент? Почему уже почти сорок лет спустя, когда ей самой давно за восемьдесят, она продолжает жить одна в заповедной хакасской тайге, принимая редкую помощь, но наотрез отказываясь от самого предложения оставить свою заимку? Чтобы найти ответ, нужно не просто пересказать биографию. Нужно попытаться войти в мир, созданный волей и фанатичной верой ее отца, — мир, который стал для Агафьи и тюрьмой, и неприступной крепостью, и единственным истинным домом, понятным до последней щепки у порога. Мир, уйти из которого было равносильно тому, чтобы перестать быть собой.
Исход семьи Лыковых в глушь, в верховья реки Абакан, начался не в одночасье. Это было бегство, растянувшееся на годы и ставшее логичным финалом долгой истории преследований. Их род, староверы-часовенные, вел начало еще из-под Великого Новгорода. В поисках убежища предки уходили на Урал, потом в Сибирь. Для Карпа Осиповича, родившегося уже в Сибири, мир «оттуда», мир советской власти, был царством апокалиптического зла, управляемым антихристом. Гонения на веру, коллективизация, отбирающая последнее, — все это было лишь подтверждением древних пророчеств. Последней каплей, как говорят некоторые исследователи и как передавали потом сами Лыковы, стало убийство его брата. Люди в форме пришли за ним, и брат погиб. После этого для Карпа не осталось выбора. В середине 1930-х годов он увел свою жену Акулину и детей — Савина, Наталью и Дмитрия — вглубь горно-таежной Хакасии, на реку Еринат. Они шли все дальше и дальше от людей, пока не нашли место, где, по их мнению, кончалась власть государства. Здесь, в 1945 году, родилась Агафья, уже четвертый ребенок в этой таежной изоляции. Она стала первым человеком на планете, чье рождение не было зарегистрировано ни в одном документе. Для нее не существовало стран, городов или законов — только тайга, семья и суровый Бог отца.
Карп Лыков не просто скрывался. Он создавал Новый Иерусалим, духовный ковчег для спасения своих детей от неминуемой гибели души. Его миссией было не просто выживание, а сохранение веры в абсолютной чистоте, без малейшей примеси «мира». Цивилизация с ее спутниками — электричеством, радио, паспортами, деньгами — представлялась ему источником скверны. Его дети не должны были знать этого. И они не знали. До 1978 года, когда на их заимку случайно наткнулась группа геологов, они не видели других людей. Их детство и юность были жестоким, но единственно возможным уроком. Здесь не было места для игр в обычном понимании. Их игрушками были инструменты, а играми — работа, от которой зависела жизнь. Мальчики с малых лет учились рыть глубокие ловчие ямы для маралов, лазать на кедры за шишками, таскать тяжелые бревна. Девочки ткали грубую конопляную ткань, шили одежду, ходили за водой к реке. Все они с детства ходили босиком, даже по первому снегу. Обувь, «коты», делали из бересты или кожи добытого зверя. Их рацион был скуден до крайности: картошка в мундире, похлебка из пшеницы и репы, кедровые орехи, дикий лук. Мясо и рыба были редчайшим праздником. Зимой они спали на самодельных нарах, укрываясь тем, что удавалось сшить. Но при этом Карп, сам грамотный, обучил детей чтению по старинным церковным книгам, принесенным еще из мира. Агафья, обладая феноменальной памятью, знала Псалтирь и другие тексты практически наизусть. В этой системе координат не было мечтаний о личном счастье, о семье, о другом быте. Выжить физически, чтобы спастись духовно, — вот единственная цель, впитанная с молоком матери, которой для Агафьи стала сама тайга.
Когда в 1978 году стены этого мирка рухнули, случилось неизбежное. Геологи были ошеломлены своей находкой. А Лыковы, прожившие в изоляции более сорока лет, не имели иммунитета к самым простым вирусам, которые принесли с собой гости. Сначала, в 1981 году, умер Дмитрий. Его сердце, тренированное немыслимыми нагрузками, не справилось, как считают, с банальной пневмонией. Он сгорел за несколько дней. Вслед за ним ушли Савин и Наталья. Карп Осипович, видя, как привезенные геологами антибиотики спасают заболевшую Агафью, все же отказывался от «химии» для остальных, уповая на волю Божью. Эта потеря была катастрофой, равной концу света. Агафья осталась вдвоем с постаревшим, сломленным горем отцом. Их мир, и так крошечный, съежился до размеров одной избы и двух людей, связанных теперь не только родством, но и общей страшной потерей.
Именно в момент болезни отца, чувствуя, как уходит последняя опора, Агафья и задала ему тот самый, выстраданный вопрос. Она спросила, дозволяет ли он ей, если он умрет, уехать с заимки к родственникам, к своим же, к староверам. Ответ Карпа Осиповича был твердым, словно высеченным из камня. Он сказал: «Нашелся бы добрый человек на житье. А ежели нет, то жить одной!». Это не был совет или пожелание. Это было отцовское повеление, завет, данный на самом пороге вечности. Для Агафьи, всю жизнь прожившей в абсолютном, почти монашеском послушании «тяте», для которой его слово было и законом, и религиозным догматом, это стало клятвой. Она поклялась, хотя, возможно, и не произносила этих слов вслух у его смертного одра, остаться. Позже она скажет об этом прямо: «Никуда я уже не поеду и силой данной клятвы не покину этой земли». Но что же стояло за этим жестоким, на первый взгляд, запретом? Почему любящий отец, зная о неизбежном одиночестве и титанических трудностях для дочери, не благословил ее на переезд к своим же единоверцам?
Причина кроется в самой сердцевине их веры, в тех идеях, ради которых Карп когда-то обрек семью на эту жизнь. Лыковы принадлежали к часовенному согласию, одному из беспоповских толков старообрядчества. Беспоповцы убеждены, что после церковных реформ XVII века истинное священство пресеклось, благодать покинула этот мир, и теперь она сохраняется только среди верных, в миру. Поэтому жизнь в уединении, вдали от «развращенного» мира, считается у них не просто благочестивым поступком, а единственно спасительной формой существования. Карп Лыков создал свою пустынь, свой духовный ковчег. Уехать из нее — значило не просто сменить место жительства. Это был бы акт капитуляции, добровольное вхождение в то самое царство антихриста, от которого он бежал всю жизнь. Это означало предать дело всей его жизни, обесценить тот невероятный подвиг выживания и веры, который совершила его семья. Для него даже родственники в селе, хоть и были староверами, уже жили в том самом мире, контакты с которым он считал оскверняющими. Их вера, по его глубочайшему убеждению, уже была скомпрометирована. Позволить дочери уехать — значило признать, что все его сорок лет борьбы, лишений и потерь были напрасны. Его запрет был последним щитом, который он поставил перед Агафьей, последним актом отцовской защиты, как он ее понимал.
После смерти отца Агафья, разрываясь между долгом послушания и инстинктом самосохранения, попыталась найти компромисс. В 1990 году, спустя два года одиночества, она все же уехала. Не к светским родственникам, а в старообрядческий женский монастырь, принадлежащий тому же часовенному согласию, в село под названием Сосновка. Она даже приняла там постриг. Казалось бы, вот он идеальный выход — жизнь среди единоверцев, в молитве и труде. Но и там, в стенах, казалось бы, родной обители, она не прижилась. Уже через несколько месяцев она вернулась обратно на Еринат. Причины она объясняла просто: нездоровье и «идейные расхождения» с монахинями. Что это были за расхождения? Это был ключевой момент, раскрывающий уникальность ее веры. Агафья, вопреки строгой беспоповской доктрине, верила, что священство не пресеклось. В ее памяти, обученной отцом, жили рассказы о том, что когда-то в их церкви были священники. Ее вера, выпестованная в абсолютном одиночестве с книгами и природой, стала глубоко личной, почти мистической. Формальное соблюдение монастырского устава, ритуалы и порядки сестер, видимо, казались ей мертвыми, не затрагивающими самую суть. В монастыре она была одной из многих, подчиненной уставу. На заимке же она была наследницей и хранительницей всего мира Лыковых, свободной в своем общении с Богом и тайгой. Монастырь стал для нее таким же «чужим миром», как и любое другое поселение, только прикрытым личиной благочестия.
А вскоре судьба жестоко испытала ее верность завету самым отвратительным образом. Оставшись одна, Агафья была беззащитна не только перед стихией, но и перед человеческой низостью. На ее заимке объявился некий Иван Тропин, дальний родственник. Он воспользовался одиночеством, неопытностью в общении с людьми и абсолютной беззащитностью женщины. Агафья, по словам ее многолетнего врача и друга Игоря Назарова, жаловалась, что он принудил ее к браку против ее воли. Этот мучительный, короткий и унизительный эпизод, который она позже называла одной из самых страшных страниц своей жизни, стал для нее страшным уроком. Даже родственник, даже человек, вроде бы близкий по вере, может оказаться насильником и захватчиком, движимым самыми низменными побуждениями. Где же тогда искать защиты и справедливости? Не в мире людей, а только здесь, на своей земле, где каждый поворот тропы, каждый звук в ночи знаком и предсказуем. Где опасность исходит от медведя или мороза, но не от коварства другого человека.
В последующие годы ее жизнь превратилась в своеобразное стояние, в подвиг, растянутый на десятилетия. Она не отвергала помощь совсем. Ее жизнь поддерживали многие: губернаторы, видящие в ней символ, бизнесмены вроде Олега Дерипаски, построившего ей новую, более крепкую избу взамен ветхой, сотрудники заповедника «Хакасский», на чьей территории находится заимка, студенты-волонтеры, привозящие продукты, дрова, лекарства. Она соглашалась на лечение в больнице в Таштаголе, когда силы совсем покидали ее. Но всякий раз, после любой поездки, она настаивала на одном — на возвращении домой. «В больнице скучно — только спать, есть и молиться, а дома дел полно», — говорила она. Эти простые слова — ключ к пониманию всего. Ее жизнь на заимке — это не просто выживание в экстремальных условиях. Это осмысленный, каждодневно наполненный тяжелым трудом и молитвой подвиг. Это реализация той самой спасительной, по ее убеждению, модели существования, которую завещал отец. Каждый вскопанный грядок, каждое принесенное из леса полено, каждое вычиненное одеяние — это не рутина, а акт веры, ритуал, подтверждающий ее право быть здесь и ее верность завету.
Родственники из старообрядческих сел, в основном из Горной Шории, периодически навещали ее, снова и снова пытались уговорить. Но, как отмечают все, кто с ней общался, характер у Агафьи Карповны сложный, резкий, неуживчивый. Можно ли винить ее? Ее психика, личность сформированы в абсолютно уникальных, не имеющих аналогов условиях. Она непосредственна и прямодушна, как ребенок, может быть наивной в вопросах мира. И при этом она тверда, как сибирский кремень, когда дело касается ее правды, ее границ, ее образа жизни. Она умела спорить даже с отцом, могла отстаивать свою точку зрения. Что уж говорить о родне, которая для нее — почти чужие люди, представители того самого мира, который, по ее убеждению, принес геологов, микробы, погубившие братьев и сестру, и соблазны, от которых отец так яростно оберегал. Между ними — пропасть в полвека изоляции. Общий язык найти было практически невозможно. Ее дом — не изба на Еринате, если понимать под домом просто строение. Ее дом — вся эта тайга, от реки до вершины горы, ставшая для нее живым храмом. И то небесное отечество, о котором она говорит, ради которого она и несет свой одинокий, тяжелый, но добровольный крест.
Так почему же Карп Лыков не разрешил Агафье уехать? Потому что разрешить — значило отречься от всего, во что он верил, ради чего страдал, ради чего обрек свою семью на нечеловеческие лишения и в конечном счете на гибель. Его запрет был последним актом защиты его идеального мира, последним засовом, который он вбил в дверь, ведущую к погибели, по его мнению. А для Агафьи этот завет, соединившись с ее личной, выстраданной в одиночестве верой и превратившись в клятву, определил всю ее дальнейшую жизнь. Она остается не по упрямству, не из-за страха перед новым, не потому, что не знает другой жизни. Она остается потому, что ее существование здесь, в таежном тупике, — это высший акт верности. Верности отцу, чей дух, она чувствует, до сих пор здесь. Верности памяти матери, братьев и сестры, чьи могилы рядом с избой. Верности тому Богу, которого она знает только в тишине таежного ветра, в строках потрепанного Евангелия и в немыслимой красоте окружающего ее мира, который для нее и есть самое чистое воплощение божественного замысла.
Когда ее спрашивают о переезде в город, чтобы было легче, она отвечает не о быте. Она говорит о душе: «Теперь о другом городе мне надо думать. Небесный град… горний Иерусалим. Его же сам Господь по вознесении Своём создал на небесах. Вот о каком городе-то надо думать. А не о том, где копоть стоит». В этих словах — вся она. Ее борьба — не с тайгой, а за чистоту духа в том месте, которое она считает последним оплотом этой чистоты. И пока она дышит, пока она может встать утром и перекреститься на восток, глядя на знакомые лиственницы, завет отца жив, и их общее бегство от мира не закончилось. Оно продолжается в ее ежедневном стоянии, в ее тихом, упрямом «нет» всем соблазнам иного пути.