Катя стояла посреди хаоса и пыталась представить себе серые бетонные стены, винтажные лампы на длинных проводах и огромное окно без штор, залитое светом.
— Макс, смотри, — она протянула планшет мужу, который, весь в пыли, помогал рабочим выносить старую кухню. — Я нашла потрясающие бра из черного металла. И смотри, как тут сочетают бетонную текстуру с теплым деревом. Не холодно, а очень душевно!
Мужчина вытер лоб от пота, взглянул на экран и улыбнулся усталой, но теплой улыбкой.
— Круто, котенок. Только ты же знаешь, мама сегодня обещала заехать... Скажи, что лампы еще не выбрали, а то начнется...
Катин энтузиазм тут же угас. Галина Петровна, мама Максима, была не просто свекровью, эта двушка в хрущевке была ее бывшей квартирой, которую она великодушно уступила сыну после своей свадьбы с обеспеченным человеком, переехав в новостройку.
Однако уступила не право собственности (оно так и осталось за ней), а право пользования.
Дверь открылась ключом, и на пороге появилась Галина Петровна.
— Здравствуйте, родные мои! Ой, какой бардак! Максюша, ты надень респиратор, а то аллергия на пыль начнется!
Галина Петровна, энергичная женщина в яркой куртке и с сумкой-тележкой, шагнула в прихожую, оценивающе оглядывая разгром.
Ее взгляд, как радар, выхватывал детали: снятые обои, груду старых плинтусов, новую дорогую гофру для проводки.
— Добрый день, Галина Петровна, — Катя напряглась, как струна.
— Мам, мы же договаривались — звонить, — Максим пробурчал, но пошел к матери, чтобы помочь снять куртку.
— Что ты, сынок, у меня же руки заняты! Я вам пирог с вишней привезла, домашний. Знаю, вы тут, наверное, одни дошираками питаетесь. Так, покажи, что планируете.
Она прошла в гостиную. Катя, превозмогая внутреннее сопротивление, стала снова показывать ей идеи: бетон, кирпич, открытые коммуникации, кожаный диван-честерфилд.
Галина Петровна слушала, молча и все реже кивая. Ее лицо становилось все более непроницаемым.
— Бетонные стены? — наконец переспросила она. — В квартире? Это же как в подвале будет или в гараже. И зачем трубы показывать? Их прятать надо. И света мало. И… нет, детки, это не уют. Это какая-то заброшка.
— Мам, это современный стиль, — начал Максим. — Дорогой, кстати.
— Дорогой – не значит хороший, — отрезала свекровь. — У вас тут память в каждом углу. Вот здесь, у окна, у нас с отцом Максима стоял диван, на котором он в детстве спал. А тут — мой уголок с трюмо. А там… — ее голос дрогнул. — Там сервант стоял, бабушкин, Надежды Степановны. Куда он делся?
Катя и Максим переглянулись. Зловещий сервант из темного, почти черного дерева, с витринными стеклами, резными пилястрами и бронзовыми (на самом деле потемневшей под бронзу жестью) ручками, они с трудом, но уговорили Галину Петровну год назад отдать на дачу. Там он и стоял в сарае, покрытый пылью.
— Мам, он же на даче. Он… ну, он не вписывается, — осторожно сказал Максим.
— Не вписывается? — Галина Петровна подняла брови. — А этот ваш лофт впишется в семейное гнездо? Этот… хлам? Сервант — это история. В нем стояли бабушкины фарфоровые чашки, которые пережили войну. В его нижнем ящике хранились все наши документы, фотографии. Это душа дома! А вы хотите сделать тут… бездушную коробку из стекла и бетона!
Ссора, которая начиналась, разгорелась не сразу. Галина Петровна звонила каждый день, отправляла ссылки на уютные обои с розами и люстры, привозила еду и каждый раз с болью в голосе вспоминала о "душе".
Катя, обычно сдержанная, начала срываться на Максиме.
— Она не понимает, Макс! Мы не живем в ее прошлом! Мы строим наше настоящее! Я не хочу жить в музее ее воспоминаний!
— Она же не говорит, что весь ремонт такой делать! Просто один элемент… — пытался найти компромисс Максим, разрываясь между двух огней.
— Один элемент? Этот черный монстр убьет всю эстетику!
Кульминация наступила в субботу. Катя приехала с встречи с дизайнером (которого она наняла тайком, на свои скопленные деньги) в отличном настроении.
Дизайнер поддержал ее идеи. Открывая дверь, она услышала из гостиной мужские голоса, тяжелое шарканье и голос Галины Петровны:
— Осторожнее, ребята! Левее, левее! Вот сюда, в самый центр!
Войдя в комнату, Катя застыла. Посреди чистого, готового под штукатурку помещения, на полу, застеленном картоном, стоял бабушкин сервант.
Рядом, довольная, сияющая, стояла Галина Петровна. Два грузчика получали от нее деньги.
— Катюша, привет! Смотри, какой сюрприз! Я решила, что вы просто не представляете, как он может выглядеть по-новому. Я его на даче помыла, натерла полиролью! Он же красавец! Я привезла его, чтобы вы поняли — вот он, стержень! От него нужно отталкиваться!
Катя не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на сервант, на довольное лицо свекрови, и в глазах у нее потемнело.
— Вынести, — тихо сказала она.
— Что, родная? — не расслышала Галина Петровна.
— Вынести этот хлам отсюда сегодня же! — крикнула Катя так, что даже грузчики вздрогнули. — Кто вас просил его сюда тащить?
Галина Петровна побледнела.
— Как ты разговариваешь? Это наша семейная реликвия! Максим! Ты слышишь, что твоя жена позволяет себе?
Максим, услышав крик, выбежал из кухни. Увидев сервант и двух женщин, готовых вот-вот сцепиться, он замер.
— Мама, зачем ты его привезла, не спросив? — его голос звучал устало и безнадежно.
— Не спросив? В моей квартире? — у Галины Петровны перехватило дух от такой неблагодарности. — Я хочу сохранить память для вас! А вы… вы варвары! Безродные! Ты, Катя, просто не понимаешь, что такое семья, раз твои родители в разводе и тебе ничего от предков не досталось!
Это было ударом ниже пояса. Катя стиснула зубы, слезы градом потекли по ее щекам, но она не сдалась.
— Да, у меня нет такого вот уродливого памятника мертвым! Зато у меня есть вкус и мое собственное будущее, которое я не хочу хоронить под этим гробом! Максим, выбирай: или этот сервант и мамины обои с розами, или я и наш лофт, о котором мы мечтали!
— Максюша, ты посмотри на нее! Она тебе еще ультиматумы ставит! Из-за какой-то мебели! Это же предание памяти! — Галина Петровна тоже заплакала.
— Мама, — сказал он Максим. — Забери сервант обратно на дачу, пожалуйста...
В комнате повисла мертвая тишина. Галина Петровна смотрела на сына, не веря своим ушам. В ее взгляде было столько боли и предательства, что Максим отвернулся.
— Хорошо, — прошептала она ледяным тоном. — Хорошо, сынок. Храните свою… бездушную коробку, — она кивнула грузчикам. — Ребята, увозите его обратно!
Когда дверь закрылась за ней и за грузчиками, в квартире стало очень тихо. Катя, дрожа, обняла себя.
Пирог с вишней, забытый на полу в прихожей в коробке, казался немым укором.
— Прости, — сказал Максим, не подходя. — Но это было не про сервант, правда?
— Нет, — выдохнула Катя. — Это было про то, чей это дом. Твой и мой, а не ее. И память… ее можно хранить в фотографиях, а не в мебели, которая всем мешает жить.
Ремонт продолжился. Стены стали бетонными, трубы остались на виду. А Галина Петровна перестала приходить с ключами.
Теперь она звонила за час, и в ее голосе звучала новая, холодная вежливость. За неделю до конца ремонта Галина Петровна пришла с каменным лицом.
— Мне нужно с вами поговорить до тех пор, пока вы не завезли сюда мебель...
Максим и Катя переглянулись. Женщина сразу почувствовала, что сейчас что-то будет...
— Эта квартира моя, если вы не забыли, и я не хочу видеть ее в таким виде, — она обвела рукой стены.
— Вы же здесь не живете, — возмутилась Катя.
— Возможно, скоро буду, — пожала плечами Галина Петровна.
— Мама, о чем ты говоришь? — напрягся Максим и стал нервно щелкать пальцами.
— У меня, наверное, будет развод, поэтому я вернусь сюда, и хочу жить в нормальной квартире, — сухо ответила мать.
— Мы столько денег вложили же уже... — прошептала ошарашенная Катя.
Вместо ответа Галина Петровна снова пожала плечами. Было понятно, что ей все равно.
Супруги стояли в оцепенении несколько минут, а потом первой заговорила Катя:
— Вы понимаете, что не можете так с нами поступить?
— Почему это? Я дала вам пользоваться квартирой, а не подарила, — презрительно фыркнула женщина.
— Ну это же несправедливо, — с надрывом проговорила невестка, и слезы потекли по ее щекам.
— Несправедливо мне мыкаться по съемным квартирам, имея свое жилье, — с укором высказалась Галина Петровна.
Катя хотела что-то высказать свекрови, обвинить ее в черствости и наглости, но от слез не смогла.
Она развернулась и, схватив по пути свою сумочку, выскочила пулей из квартиры, которая теперь ей не принадлежала.
Катя ждала мужа у машины. Он вышел через десять минут, расстроенный и подавленный.
— Нет толку разговаривать...
— У нее, что совсем нет совести? — плача, спросила девушка. — Мы вложили в ремонт полтора миллиона рублей! Пусть вернет деньги!
— Я сказал ей... она ничего нам не вернет, — сухо бросил мужчина и сел в машину.
Больше невестка и свекровь не общались. Максим тоже сильно отдалился от матери, посчитав ее мошенницей.
Галина Петровна же говорила родне, что никого не выгоняла, а сын и невестка сами не захотели с ней жить.