Вечер пятницы выдался на редкость тягучим. За окном давно стемнело, а в квартире повисла тишина, густая и липкая, как кисель. Максим, уставший после недели авралов на работе, сидел на кухне, уставившись в остывшую чашку с чаем. Он слышал, как на балконе щелкает зажигалкой Алина. Она «проветривалась» уже минут двадцать. Это был плохой знак.
Он знал, что назревает разговор. Они два дня перебрасывались колкими фразами, как мячиком для пинг-понга, но до большой игры дело не доходило. Видимо, сейчас ее время пришло.
Алина вернулась в комнату. Ее шаги по паркету были резкими, отрывистыми.
– Опять носки посреди зала бросил, – ее голос прозвучал как лезвие, снимающее стружку. – Глаза что, для красоты? Или думаешь, я тут твоя уборщица на побегушках?
Максим вздохнул. Он действительно снял их, придя с работы, и забыл. Мелочь.
– Извини, устал. Уберу.
–Устал, устал… Все ты устал. А кто не устает? Я, может, тоже с детьми целый день, да еще и отчеты для этого идиота-шефа по ночам свожу, чтобы хоть какие-то копейки в семью принести!
Вот она, знакомая тропа. Сейчас разговор свернет на деньги. Максим почувствовал, как у него внутри все сжимается.
– Алина, давай не сейчас. Я знаю, что тебе тяжело. Но у меня был адский проект, я…
–А у меня что, пикник был? – она перебила его, подходя ближе. Ее глаза блестели не от слез, а от холодного, накопленного раздражения. – И что с этого проекта? Премию обещанную уже полгода «везут»? Машину когда менять будем? На море дети в прошлом году не были, в этом – опять не поедем. Одни обещания!
Она говорила, а Максим ловил себя на мысли, что слышит не ее интонации. Фразы были будто заученные, чужие. Фразы ее матери, Людмилы Петровны, которая в последние месяцы стала частой гостьей в их доме.
– Хватит, – сказал он тихо, пытаясь погасить ссору. – Мы справимся. Нужно просто немного потерпеть.
–Терпеть? – Алина фыркнула. – Я уже семь лет терплю! Терплю твое вечное «потерпи», твою безынициативность! Посмотри на Сашку, мужа Лены! Вот кто мужчина! Год назад уже вторую квартиру купил, сдают…
И понеслось. Сравнения с «нормальными» мужиками, упреки в неудачливости, перечисление всех обид, настоящих и надуманных. Максим молчал, сжав кулаки под столом. Он знал этот сценарий. До какого-то момента он работал – он начинал оправдываться, извиняться, пытался найти компромисс. А потом чувствовал себя еще более виноватым. Сегодня что-то было не так. Была какая-то… театральность в ее гневе.
– Знаешь что, – его собственный голос прозвучал глухо, незнакомо. – Я устал не от работы. Я устал от этой вечной войны. От того, что наш дом превратился в поле боя, где ты и твоя мама постоянно роете окопы.
Его слова будто выбили у Алины из-под ног привычную почву. Она на секунду замерла, а потом ее лицо исказила гримаса настоящей, неподдельной злобы.
– Ага! Мама виновата! Конечно! Она просто хочет для дочери лучшей жизни, в отличие от тебя! Ты думаешь, я не вижу, к чему все катится? Ты не тянешь! Ты не справляешься с ролью мужа и отца!
Это было уже слишком. Переходить на его отцовство… Он встал, стул с грохотом отъехал назад.
– Молчи. Про детей молчи. Все, что угодно, но не это.
–А что, правда глаза колет? – она сделала шаг вперед, ее голос стал ядовито-шипящим. – Так вот слушай, Максим, и запомни хорошенько. Если ты думаешь, что все так и останется, ты ошибаешься.
Она выдохнула, и в ее взгляде промелькнуло что-то постороннее, словно она зачитывала текст с невидимой шпаргалки.
– Детей после развода себе заберешь! А квартира остаётся мне, понятно?!
Воздух в кухне стал ледяным и колючим. Слова повисли между ними, как осколки разбитого стекла. Максим не верил своим ушам. Это был не просто крик в ссоре. Это был ультиматум. Четкий, холодный, расчетливый. И он пах не ее духами, а духами Людмилы Петровны – резкими и въедливыми.
Он увидел в глазах жены не горячку скандала, а странную, отстраненную твердость. Как у человека, который выполнил трудную, но необходимую задачу.
– Это… это твои слова? – еле выговорил он.
–А что, плохо слышишь? – Алина отвернулась, но ее плечи были неестественно прямые, будто скованные. – Я все сказала.
Она быстрыми шагами вышла из кухни. Через мгновение из спальни донесся приглушенный, но отчетливый звук набираемого номера и ее голос, внезапно ставший детским и жалобным:
– Мама… Да, все, как ты и говорила… Он молчал… Нет, не согласился, конечно… Да…
Максим медленно опустился на стул. Гул стоял в ушах. Ссора? Нет. Это была диверсия. А объявление войны он только что услышал из-за двери.
Тот вечер Максим прожил как в густом тумане. Он просидел на кухне до самого рассвета, слушая, как в спальне за стеной шепчутся два голоса: Алины и ее матери, которая приехала меньше чем за час после того рокового звонка. Людмила Петровна привезла с собой сумку, будто собиралась погостить. Это было самым циничным жестом. Они даже не сочли нужным выйти к нему, чтобы обсусить происшедшее. В его собственном доме его просто игнорировали, словно ставку на нем уже сделали и он больше не имел значения.
Первые лучи утра, бледные и безразличные, высветили крошки на столе и пустую чашку. В груди у Максима было пусто и холодно. Слова «дети» и «квартира» бились в его висках, как два молота, выбивая из головы все мысли, кроме одной: что же теперь делать? Он не мог думать о себе, лишь о лицах Ксюши и Артема. Их мир рухнул ночью, а они даже не знали об этом, мирно спя в своей комнате.
Мысли путались, пока он машинально не взял телефон. В списке контактов палец сам нашел нужный номер: «Мама». Валентина Семеновна всегда вставала с петухами.
Она ответила почти сразу, и в ее голосе, бодром и немного хрипловатом от утреннего кофе, была вся его прежняя, еще вчерашняя жизнь.
– Сынок? Что так рано? Все в порядке?
–Мам… – его голос сломался, предательски дрогнув. Он сглотнул комок. – Мама, у нас… здесь беда.
Он говорил сбивчиво, пытаясь выдать события в хронологическом порядке, но получалась лишь каша из обид, страха и этой леденящей душу фразы. Когда он повторил слова Алины про детей и квартиру, на том конце провода повисла мертвая тишина.
– Мама?
–Я… я сейчас приеду, – прозвучал наконец голос, но это был уже не его. Это был низкий, хриплый рык, полный такой ярости, что Максим инстинктивно отодвинул телефон от уха. – Она что, совсем охренела?! Моих внуков… моих внуков – и на улицу?! Да я сама ей квартиру эту… Алина что, с ума сошла?!
–Мам, успокойся. Это не совсем она. Это ее мать. Это все Людмила Петровна нашептала.
–А, Людмила! – имя свекрови Валентина Семеновна выплюнула, как отраву. – Ну конечно, королева! Всегда знала, что у нее рыльце в пушку! Так, сынок, ты не шевелись. Я через сорок минут буду. И папу своего позови. Он хоть и старый коптитель, но голову на плечах имеет.
Отец. Николай Петрович. Отставной военный юрист, человек педантичный, медлительный и для многих невыносимо занудный. Именно его спокойной рассудительности сейчас так не хватало Максиму. Он позвонил отцу, коротко объяснив ситуацию. Тот не кричал. Он лишь тяжело вздохнул и сказал всего три слова:
– Держись. Разберемся.
Через полчаса в квартире Максима было трое. Он, бледный и невыспавшийся; его мать, Валентина Семеновна, в спортивном костюме, с пылающими щеками и сверкающими глазами, будто только что с поля боя; и его отец, Николай Петрович, в своей неизменной серой ветровке. Он сел за кухонный стол, положил перед собой блокнот и ручку, осмотрел стены, за которыми царила мертвая тишина.
– Они там? – спросил он тихо.
–Да, – кивнул Максим. – С самого вечера.
–Не выходили?
–Нет.
Николай Петрович что-то отметил в блокноте.
– Так. Начнем с главного. Дети. Они здесь?
–Да, спят в своей комнате. Я заглядывал утром.
–Хорошо. Теперь квартира. Ипотека?
–Да. Оформлена на нас обоих.
–Первоначальный взнос. Кто давал?
–Мы с Алиной копили, но большую часть добавили вы с мамой, – тихо сказал Максим, глядя на отца.
Валентина Семеновна нервно ходила по кухне.
– И не жалею! Лучше б на ветер выбросили, чем в это гнездо гадюк!
–Валя, успокойся, – строго сказал муж. – Истерикой делу не поможешь. Кто платит по ипотеке последние, скажем, два года?
Максим задумался.
– В основном я. У Алины зарплата меньше, плюс она после Артема на полставки вышла. Я переводлю свою зарплату на общий счет, оттуда идут платежи.
–Квитанции сохраняются? Выписки со счета есть?
–Должны быть. В личном кабинете онлайн все видно.
–Распечатай. Все, что касается платежей за последние три года. Коммуналка, садик, кружки – все, – Николай Петрович делал пометки. – Теперь твоя зарплата официально выше?
–Да, почти в полтора раза.
–Работа стабильная, характеристика положительная?
–Думаю, да…
Отец отложил ручку и посмотрел на сына поверх очков. Его взгляд был спокоен и пронзителен.
– Сын, запомни раз и навсегда. Шансы Алины или ее матери просто взять и выкинуть тебя из квартиры, оставив ее себе, равны нулю. Это не юридическая, а психологическая атака. Расчет на твою растерянность, на чувство вины, на желание избежать конфликта любой ценой. Они хотят, чтобы ты, испугавшись, согласился на кабальные условия, лишь бы все поскорее закончилось.
В груди у Максима что-то дрогнуло, оттаяло. Это была первая крупица твердой почвы под ногами за всю эту бесконечную ночь.
– Значит… она врала? – тихо спросил он.
–Блефовала, – поправил отец. – Но блеф крайне опасный. Потому что главный фронт теперь не здесь, – он ткнул пальцем в стол. – А здесь, – он указал в сторону детской. – Они могут начать войну за детей. Манипулировать ими, настраивать против тебя, создавать картину, что отец – чужой, ненужный человек. Это самый грязный прием, но в суде, особенно если мать будет яростно настаивать, а дети маленькие… это может сработать.
Валентина Семеновна замерла у окна.
– Что? Моих внуков… моих кровинок… настраивать против сына? Да я…
–Валентина! – голос Николая Петровича прозвучал как кнут. – Твои эмоции сейчас – наш главный враг. Любую твою несанкционированную вылазку, любой скандал они используют против Максима. Как доказательство «неадекватности и агрессивности его семьи». Ты поняла? Никаких звонков Людмиле, никаких визитов сюда без меня или Максима. Ты должна быть тише воды, ниже травы. Пока.
В его голосе была такая железная команда, что даже Валентина Семеновна, вся кипя от негодования, лишь сжала губы и молча кивнула.
В этот момент из коридора раздался звук открывающейся двери. Все трое замерли. В кухню, неся на руках сонного Артема и ведя за руку хмурую Ксюшу, вошла Алина. Она была одета в куртку. За ней, как тень, следовала Людмила Петровна с двумя сумками.
– Мы уезжаем к маме на выходные, – сказала Алина, не глядя ни на кого. – Детям нужно сменить обстановку.
–Алина, мы должны поговорить, – начал Максим, вставая.
–Разговора не будет, – отрезала Людмила Петровна, холодно оглядев кухню и его родных. – Все и так ясно. Алина, веди детей.
Ксюша, увидев бабушку Валю, рванулась было к ней, но Людмила Петровна ловко перехватила ее за плечо.
–Пошли, Ксения. Мама ждет.
–Но я хочу к бабушке…
–Я сказала, пошли!
Валентина Семеновна сделала шаг вперед, но жесткая рука мужа впилась ей в запястье. Она закусила губу до боли, глядя, как ее внуков, не дав им даже позавтракать, уводят прочь. Дверь захлопнулась.
В наступившей тишине было слышно лишь тяжелое дыхание Валентины Семеновны. Николай Петрович медленно подошел к сыну и положил руку ему на плечо.
– Вот она, первая мобилизация противника. Они забрали детей. Теперь главное – не поддаться на провокацию. Действуем по плану. Максим, ты собираешь все документы. Я свяжусь с нормальным адвокатом, не моим приятелем-пенсионером, а с тем, кто сейчас в теме. А ты, – он обернулся к жене, – идешь домой, валидол под язык и молчишь. Твое время еще придет, но не сейчас.
Максим смотрел на закрытую дверь. Где-то там, в лифте, ехали его дети, сбитые с толку и напуганные. Холод в его груди постепенно сменялся новым чувством – холодной, трезвой решимостью. Первый шок прошел. Начиналась война, и отступать было некуда.
Три дня Максим прожил в пустой квартире, наполненной призраками прежней жизни. Тишина давила на уши, но он боялся включить телевизор — ему чудилось, что завывание рекламной песенки разбудит Ксюшу и Артема, и тогда он снова увидит их в дверях их комнаты. Но они не появлялись.
Он работал по удаленке, уткнувшись в монитор, но буквы расплывались. Каждые пять минут его взгляд сам собой падал на телефон, лежавший на столе. Молчащий. Он отправил Алине несколько сообщений: «Давай обсудим все спокойно», «Как дети?», «Я хочу с ними поговорить». В ответ — гробовая тишина. Это было хуже, чем крики и оскорбления. Это была тактика выжженной земли.
На четвертый день, утром, когда Максим пытался заставить себя съесть кусок хлеба, телефон наконец зазвонил. Он рванулся к нему, но на экране горело не имя жены, а незнакомый номер.
– Алло?
–Максим? Это Виктория Аркадьевна, – прозвучал спокойный, деловой женский голос. – Меня вам рекомендовал ваш отец, Николай Петрович. Я адвокат. Он просил меня связаться с вами по вашему семейному вопросу.
Максим выдохнул. Отец действовал быстро и без лишних слов, как и обещал.
– Да, здравствуйте. Спасибо, что откликнулись.
–Не за что. Николай Петрович кратко ввел меня в курс дела. Но мне нужны детали из первых уст. Можете уделить время сегодня? Например, в три часа у меня в офисе?
Офис адвоката Виктории Аркадьевны находился в деловом центре. Все здесь дышало холодной компетентностью: строгий интерьер, тихий гул кондиционера, секретарь, предложившая воду. Сама адвокат, женщина лет сорока пяти с внимательным, лишенным лишних эмоций взглядом, выслушала его рассказ, лишь изредка делая пометки в блокноте. Ее спокойствие было заразительным. Рассказывая, Максим впервые за эти дни почувствовал, что его не считают истериком или неудачником. Его выслушивали как клиента, попавшего в сложную ситуацию.
– Спасибо, я поняла общую картину, – сказала Виктория Аркадьевна, откладывая ручку. – Теперь давайте по существу. Первое и главное — дети. Понимаю ваше беспокойство, но факт отсутствия связи — это давление, не более. Если мать не дает вам общаться, мы через суд быстро установим график встреч. Вопрос решаемый.
Она сделала паузу, давая ему осознать это.
– Теперь имущество. Квартира в ипотеке, оформлена на двоих. Вы оба — созаемщики и собственники. Правильно?
–Да.
–Вы упомянули, что основные платежи последние годы шли с вашего счета. Это критически важно. Мы запросим официальные выписки из банка. Это будет одним из ключевых доказательств вашего вклада при разделе. Кроме того, первоначальный взнос. Ваши родители участвовали?
–Да, они дали большую часть.
–Сохранились ли переводы? Расписки?
–Переводы были, с карты отца на наш общий счет. Я думаю, это можно подтвердить.
–Отлично. Это вложение средств вашей семьи также будет учтено. Теперь о самом «ультиматуме». У вас есть свидетельства того, что Алина или ее мать угрожали лишить вас детей, чтобы забрать квартиру?
–Нет… это было сказано при разговоре с глазу на глаз. Свидетелей не было.
–Жаль, но не страшно. Сам факт того, что она увезла детей и прекратила общение, уже говорит о многом. Теперь о вашей позиции. Вы хотите сохранить брак?
Максим замялся. Этот вопрос он задавал себе каждую ночь.
– Я… не знаю. Слишком много грязи и предательства вылилось за эти дни. Но я хочу быть отцом своим детям. Полноценным отцом, а не гостем по выходным.
–Это нормальное и законное желание, – кивнула адвокат. – Исходя из того, что вы рассказали, у вас неплохие шансы. Стабильная работа, более высокий доход, отсутствие вредных привычек, участие в жизни детей до кризиса — все это в вашу пользу. Особенно если мы докажем, что мать злоупотребляет своими правами, ограничивая ваше общение.
Она закрыла папку.
– Вот ваш план действий на ближайшую неделю, Максим. Первое: ведите себя максимально корректно. Никаких агрессивных звонков, сообщений, тем более визитов к теще. Все общение — только письменное (смс, мессенджеры), чтобы оставалась история. Второе: собираем документы. Выписки по ипотеке, по общему счету, ваши зарплатные проекции, договор на квартиру, свидетельства о рождении детей. Третье: начинаем фиксировать факты срыва общения. Пишете официальное, вежливое сообщение с просьбой о встрече с детьми. Если отказ или молчание — это уже материал. Как только у нас будет достаточно, идем с заявлением в органы опеки и готовим иск об определении порядка общения.
Максим слушал, и тяжелый камень в груди понемногу превращался в холодный, твердый кристалл решимости. Был план. Была дорога.
– А что насчет квартиры? – спросил он.
–Квартира при разводе будет поделена. Или один выкупит долю у другого, или продадут с торгов и поделят деньги с учетом всех вложений. Но это второй этап. Сейчас главное — не дать им шантажировать вас детьми. Как только они поймут, что этот козырь не работает, тон переговоров изменится.
Максим вышел из офиса, чувствуя под ногами асфальт, а не зыбкую трясину. Он ехал домой, обдумывая шаги, и уже почти поверил, что все можно взять под контроль. Но когда он подъехал к своему дому, его ждал сюрприз.
У подъезда, прислонившись к стене, курила его теща, Людмила Петровна. Она была одна. Увидев его, она бросила окурок и сделала несколько шагов навстречу, ее лицо было не таким надменным, как в прошлый раз, а скорее озабоченным.
– Максим, наконец-то. Нужно поговорить.
–Где Алина? Где дети? – спросил он, не скрывая холодности.
–Дома. Все в порядке. Но ситуация… сложная. Она не хочет с тобой общаться, ты ее обидел очень. Но я, как мать, хочу мира. Может, найдем компромисс?
Максим насторожился. Эта мягкость была неестественной.
– Какой компромисс?
–Давай не будем выносить сор из избы. Суды, разборки — это же дети нервы треплют. Алина готова оставить тебе право видеться с детьми… ну, скажем, раз в две недели. По воскресеньям. А ты ей — откажешься от претензий на квартиру. Чисто, ясно, без долгих войн. Ты же их любишь? Не хочешь же ты, чтобы они через суды таскались?
И тут Максим понял. Это был тот самый «грязный прием», о котором предупреждал отец. Шантаж. Предлагали крохи отцовства в обмен на отказ от имущества. И пока он стоял, сжимая ключи в кармане, до него дошла вся глубина их расчета. Они думали, что он, испуганный перспективой потерять детей, согласится на все. Что он тот самый слабый, «нетянущий» мужчина, каким его выставляла Алина.
Вместо ответа он медленно достал телефон, нашел последнее сообщение к Алине («Когда я могу увидеть детей?») и, глядя Людмиле Петровне прямо в глаза, отправил его еще раз. Звук отправки прозвучал громко в тишине подъезда.
– Мой ответ — здесь, – тихо сказал он. – И мой компромисс — только через моего адвоката. Передайте Алине. Всего доброго.
Он развернулся и пошел к подъезду, чувствуя на спине ее тяжелый, ненавидящий взгляд. Сердце колотилось, но в нем уже не было страха. Была злость. Чистая, холодная злость, которая лучше любой жалости двигала вперед. Он вошел в лифт, и только когда двери закрылись, его руки задрожали. Они показали свои карты. Теперь он знал, с чем имеет дело. Игра только начиналась.
Прошла неделя. Семь долгих дней, каждый из которых Максим начинал с одного и того же ритуала. Он открывал чат с Алиной и отправлял короткое, сухое сообщение, составленное по рекомендации адвоката: «Доброе утро. Прошу согласовать время для встречи с детьми в удобные для вас дни на этой неделе. Готов рассмотреть любые варианты». И каждый день в ответ была тишина. Молчание стало его самым главным собеседником. Он научился с ним жить. Оно больше не вызывало паники, только холодную, методичную злость, которую он направлял в работу и в сбор документов.
Папка на его столе росла. Выписки из банка, распечатки переводов от отца, квитанции об оплате детского сада и кружка по английскому, которые он платил со своей карты. Каждая бумажка была кирпичиком в стене его законной правоты. Его отец, Николай Петрович, помогал систематизировать всё, его спокойствие было прочным тылом. А вот Валентина Семеновна с каждым днем становилась все более неуправляемой.
– Не могу я больше так! – бушевала она по телефону. – Они моих кровиночек украли! Я даже не знаю, как они там, чем кормят! Ксюша у меня аллергия на цитрусовые, а Людмила вечно апельсины им сует назло!
–Мама, нас так и поджидают. Любая твоя выходка – это очко в их пользу, – терпеливо, в сотый раз, объяснял Максим.
–Да какие там очки! Я бабушка! У меня права есть!
Он уговаривал ее, просил отца повлиять, но чувствовал – плотина вот-вот прорвет. И он оказался прав.
В пятницу вечером, когда Максим распечатывал очередную справку с работы, раздался дикий звонок в дверь. Не в домофон, а именно в дверь, резкий и непрерывный. Сердце ёкнуло – дети? Он бросился открывать.
На пороге стояла его мать. Но это была не та Валентина Семеновна, что приходила неделю назад. Это был разъяренный торнадо в цветастой кофте. Ее глаза были красными, волосы растрепаны.
– Всё! У меня нервы кончились! Я была у них!
–У кого?! Где?!
–У Людмилы, в ее берлоге! Стояла под дверью, звонила! Она не открыла, стерва! Но я слышала! Слышала, как Артемка плачет за дверью! – она почти кричала, входя в квартиру и хватая Максима за руку. – Он плакал, сынок! Его кто-то обидел! А эта… эта тварь за дверью мне сквозь щель прошептала: «Убирайся, сумасшедшая старуха, а то полицию вызову!». Представляешь?!
Максим почувствовал, как почва уходит из-под ног. Все планы, вся выдержка.
– Мама, что ты наделала? Ты же сама сыграла им на руку!
–Руку? Да я ей все руки переломаю! Я сейчас обратно поеду, я…
–Нет! – его голос прозвучал с такой силой, что мать на секунду замерла. – Ты сидишь здесь. И не двигаешься. Я сейчас звоню отцу.
Пока он набирал номер, в голове стучала одна мысль: «Они это подстроили». Артем мог плакать из-за чего угодно – упал, не дали мультик. Но они использовали это. Спровоцировали его мать на срыв. И теперь у них есть «доказательство» агрессивности его семьи.
Николай Петрович, выслушав, простонал в трубку что-то непечатное про «горячую бабью голову» и сказал, что выезжает. Но было уже поздно.
Через двадцать минут в квартиру позвонил участковый. Вежливо, но твердо попросил спуститься для разговора. У подъезда его ждал молодой полицейский в форме и… Людмила Петровна. Она стояла с победно-скорбным выражением лица, держа за руку бледную, испуганную Алину.
– Вот она, – указала Людмила на Валентину, которая выскочила следом за Максимом. – Эта женщина устроила дебош под моей дверью, угрожала расправой, оскорбляла меня и мою дочь. Мы с ребенком в квартире боялись за свою жизнь! Я требую принять меры.
– Это ложь! Я пришла узнать про внуков! А она их там истязает, ребенок плачет! – закричала Валентина Семеновна.
Участковый, усталый мужчина лет сорока, поднял руку.
– Граждане, успокойтесь. Вы сами, – он обратился к Валентине, – были сегодня по адресу такой-то? Шумели?
–Я не шумела, я требовала, чтобы мне внуков показали!
–То есть были, – констатировал участковый, делая пометку в блокноте. – Вызов зафиксирован. Претензии есть? – он повернулся к Людмиле.
– Есть! Я боюсь за безопасность своей дочери и внуков. Эта женщина неадекватна. Прошу провести с ней профилактическую беседу, чтобы больше не приходила. А лучше – составить протокол.
Максим шагнул вперед, заслонив мать.
– Подождите. Это провокация. Моя мать волнуется за внуков, которых уже больше недели не видит. Моя жена, – он посмотрел прямо на Алину, которая отвела глаза, – полностью блокирует мое общение с детьми, не отвечает на сообщения. Мать, увидев такое безобразие, естественно, переживает. Разве это не повод для вас, как для участкового, поспособствовать нормальному диалогу родителей?
Участковый взглянул на него с легким интересом, затем на Алину.
– Это правда? Отец детей с ними общаться не может?
Алина молчала,кусая губу. Людмила тут же вступила:
– Она в стрессе! После его угроз! Он тоже ей угрожал! Они все тут ненормальные!
–Я ни разу не угрожал, все разговоры можно проверить, – холодно парировал Максим. – У меня есть адвокат, и мы уже готовим обращение в суд для установления порядка общения. А этот инцидент – часть давления на меня.
Участковый тяжело вздохнул, поняв, что попал в типичную, но крайне неприятную семейную разборку.
– Слушайте, граждане. Вот моё решение как участкового. Вы, – он ткнул пальцем в сторону Людмилы и Алины, – обеспечиваете отцу нормальное общение с детьми. Хоть по телефону. Закон он тоже имеет право. А вы, – он перевел взгляд на Валентину Семеновну и Максима, – больше не устраиваете сцен под чужими дверьми. Потому что следующий вызов – будет составлен протокол о мелком хулиганстве. Договорились? Все вопросы решайте через суд или цивилизованно.
Это была не победа, а ничья на краю пропасти. Людмила фыркнула, но согласилась. Она добилась своего – официально зафиксировала «неадекватность» свекрови. Алина так и не сказала ни слова, лишь дергала край своей куртки.
Когда все разошлись, и они с матерью поднялись в квартиру, Максим увидел, что Валентина Семеновна наконец плачет. Тихо, без истерик, от бессилия и стыда.
– Прости, сынок… Я все испортила…
–Ничего ты не испортила, – сказал он обнимая ее. – Они просто показали, насколько низко могут пасть. Больше ты туда не поедешь. Обещай.
Она кивнула, утирая лицо.
Вернувшись в комнату, Максим увидел на телефоне новое сообщение. Не от Алины. От незнакомого номера. Ссылка на видео на одном из городских пабликов. Камера сняла снизу, смазано, но было видно, как его мать размахивает руками у подъезда, слышны ее крики: «Верните внуков!». А потом крупным планом – спокойное, «страдающее» лицо Людмилы Петровны, говорящей в камеру: «Видите, до чего доводит муж? Его мать уже не в себе. Бойтесь таких семей».
Он швырнул телефон на диван. Они играли в другую лигу. Они играли на уничтожение. И теперь он понял это всем нутром. Цивилизованно не получится. Придется бить их их же оружием. Только умнее. Только хладнокровнее.
Он подошел к окну. На улице уже совсем стемнело. Где-то там, в чужом теперь для него доме, спали его дети. И он дал себе слово, что это ненадолго. Очень тихо, но очень четко он произнес в стекло:
– Ничего, Людмила Петровна. Ваш ход. Но следующая партия будет за мной.
Суд по определению порядка общения с детьми был назначен через две недели. Две недели адвокат Виктория Аркадьевна собирала доказательства: официальные запросы, распечатки переписки, где красовались одинокие сообщения Максима, протокол участкового об инциденте у подъезда. Валентина Семеновна, наученная горьким опытом, вела себя тихо, но ее лицо стало осунувшимся и серым. Она понимала, что своей выходкой могла навредить сыну.
Перед заседанием адвокат провела с Максимом brief, как она это называла.
– Наша цель – установить четкий, частый и необременительный график. Идеально – через день на пару часов, плюс полноценные выходные. Но будьте готовы, что они будут выдвигать встречные условия: раз в две недели в присутствии матери или в общественном месте под ее наблюдением. Это стандартная тактика для ограничения влияния.
–А дети? – спросил Максим. – Суд их будет слушать?
–Ксении восемь, это уже возраст, когда мнение учитывается. С вами будет беседовать психолог от суда. И с Алиной, разумеется. Главное – ваше поведение. Спокойствие, уверенность, отсутствие агрессии. Вы – отец, который хочет любить своих детей, а не мститель.
Зал суда оказался небольшим, казенным помещением с запахом пыли и старой краски. Максим, его адвокат, Алина с Людмилой Петровной и их юрист – молодой человек с презрительно-надменным выражением лица – заняли свои места. Судья, усталая женщина средних лет, открыла заседание.
Со стороны Алины и ее матери была разыграна идеальная картина «благородной жертвы». Они говорили о стрессе ребенка, о страхе перед «нестабильным» отцом, о «деструктивном влиянии» его семьи, подтверждая это тем самым видео из паблика. Их юрист говорил плавно и убедительно.
Когда же предоставили слово Максиму, он, стараясь не смотреть на Алину, изложил факты: многолетнее участие в жизни детей, стабильный доход, готовность к диалогу и полное его блокирование со стороны матери. Виктория Аркадьевна представила суду папку с документами, подчеркнув, что финансовое и моральное бремя содержания семьи лежало на ее доверителе.
Судья, выслушав стороны, приняла решение, которого все ожидали: для вынесения окончательного вердикта требуется заключение психолога, который пообщается с каждым из родителей и с детьми отдельно. Встречи назначили на тот же день, в соседних кабинетах.
Беседа с психологом, миловидной, но проницательной женщиной по имени Ирина Витальевна, прошла для Максима на одном дыхании. Он говорил о Ксюше и Артеме, об их характерах, страхах, любимых мультфильмах и книгах. Рассказал, как учил дочь кататься на велосипеде, а сына – различать цвета машин. Говорил без пафоса, просто и честно. Ирина Витальевна внимательно слушала, лишь изредка задавая уточняющие вопросы.
– Спасибо, Максим. Я попрошу вас подождать в коридоре. Теперь мне нужно пообщаться с вашими детьми и с их мамой.
Ожидание в пустом коридоре казалось пыткой. Алина с матерью и детьми находились в другом крыле здания. Через полчаса он увидел, как мимо, не глядя на него, прошла Алина с Артемом за руку. Мальчик, увидев отца, широко раскрыл глаза и потянулся к нему, но Алина резко дернула его за руку и ускорила шаг. Сердце Максима сжалось. Людмила Петровна вела Ксюшу. Девочка шла, опустив голову, в новой, незнакомой ему куртке.
– Ксюш… – не удержался он, вставая.
Людмила бросила на него ледяной взгляд и нагло встала между ним и внучкой,заслонив ее собой, как щитом.
– Не мешайте, идет официальная процедура.
Ксения даже не подняла головы.
Этот маленький жест – бабушка, как стена, отрезающая ребенка от отца – стал для Максима самым болезненным ударом за все время. Он снова опустился на лавку, чувствуя, как его решимость дает трещину, обнажая старую, ноющую боль.
Наконец, дверь кабинета психолога открылась. Вышла Ирина Витальевна, ее лицо было серьезным и непроницаемым. Она кивнула Максиму.
– Максим, можете зайти на минуту.
В кабинете пахло кофе и легкими духами. Психолог села за стол.
– Я пообщалась со всеми. С вами, с Алиной, с детьми. Хочу спросить: вы замечали в последнее время изменения в поведении Ксении? Замкнутость, нежелание общаться?
–Да, конечно! С того момента, как они уехали, она со мной не говорит. Но я думал, это из-за общей ситуации…
–Ситуация, безусловно, влияет, – психолог взвешивала слова. – Но в беседе со мной Ксения проявила признаки сильной тревожности и… озлобленности в ваш адрес. Не детской обиды, а именно сформированного негативного образа. Когда я спросила, хочет ли она видеть папу, она ответила: «Он нас не любит, он найдет новую маму, и мы ему не нужны». Вы говорили с ней на эту тему?
Максим похолодел.
– Нет! Никогда! Я, наоборот, каждый раз повторял, как сильно люблю их обоих.
–Я так и думала, – Ирина Витальевна откинулась на спинку кресла. – Это классические фразы, которые один родитель, сознательно или нет, внушает ребенку, чтобы дистанцировать его от другого. Артем пока слишком мал, он просто скучает и пугается криков. Но Ксения – в зоне риска. И, к сожалению, моя беседа с Алиной лишь подтвердила, что она находится под сильнейшим влиянием своей матери, которая, судя по всему, и является автором этой… стратегии.
Максим закрыл лицо руками. Знать это – было хуже, чем предполагать.
– Что же теперь? Они же убьют в них ко мне все чувства!
–Не все так плохо, – психолог открыла папку. – Мое заключение будет содержать рекомендации о необходимости немедленного восстановления контакта с отцом для психологического здоровья детей. И указание на вред, который им наносит искусственное настраивание против вас. Это серьезный аргумент для суда. Но вам нужно быть готовым к тяжелой работе. Доверие Ксении придется возвращать по крупицам.
Когда Максим выходил из кабинета, в коридоре его ждала Виктория Аркадьевна. По ее лицу он понял, что она уже все знает.
– Идемте, – сказала она коротко. – У нас есть что обсудить.
Вечером того дня Максим сидел в своей пустой квартире с диктофоном в руках. Ирина Витальевна, на прощание, дала ему неофициальный, но мудрый совет: «Фиксируйте каждый чистый, неподдельный контакт. Если удастся поймать момент искренности – он может перевесить тонну чужих слов».
Он набрал номер Алины. Трубку, как он и ожидал, взяла Людмила Петровна.
– Алло.
–Это Максим. Передайте Алине, что я хочу поговорить с детьми. Хотя бы по телефону. Судья и психолог рекомендовали…
–Дети заняты, – холодно оборвала его теща. – Не мешайте.
–Тогда я официально, через своего адвоката, буду ходатайствовать о немедленном исполнении решения суда о порядке общения. И приложу запись этого разговора как доказательство вашего срыва процесса.
На другом конце повисла тишина, затем послышались приглушенные споры. Наконец, в трубке прозвучал другой голос – сдавленный, неуверенный.
– Алло.
–Привет, это папа. Как вы там?
–Нормально… – это была Ксения.
–Ксюш, я очень по вам скучаю. По тебе и по Темке. Я вас люблю. Очень. Никто и никогда этого не изменит. Ты меня слышишь?
Пауза. Он услышал, как на заднем плане голос Людмилы Петровны сказал что-то резкое, но неразборчивое. Затем шуршание, будто ребенок закрыл трубку рукой, и тихий, сдавленный шепот дочери, полный слез и растерянности:
– Пап… а правда, что ты нас больше не любишь? Бабушка Люда сказала… ты найдешь другую тетю, и мы тебе не нужны…
В этих словах была такая детская, неприкрытая боль, что у Максима перехватило дыхание. Он еле сдержался, чтобы не разрыдаться прямо в трубку.
– Ксения, слушай меня. Бабушка ошиблась. Она сказала неправду. Я твой папа. Я буду любить тебя и Артема всегда, что бы ни случилось. Никакая другая тетя никогда не займет ваше место. Вы – самое главное в моей жизни. Ты поняла? Самое главное.
В ответ он услышал лишь тихие всхлипы и снова голос Людмилы Петровны, уже громкий и злой: «Хватит разговоров! Отдай телефон!». Связь прервалась.
Максим медленно опустил руку с телефоном. На диктофоне горел красный огонек записи. Он сохранил файл. У него было оружие. Не для мести, а для защиты. Голос его дочери, спросившей: «Правда, что ты нас не любишь?» и его ответ, который теперь навсегда останется доказательством. Доказательством ее боли и его любви.
Он вышел на балкон, вдохнул холодный ночной воздух. Где-то там, в чужом доме, плакала его маленькая девочка, сбитая с толку взрослыми, которые должны были ее оберегать. И он поклялся себе, что это плач больше не повторится. Он вытащит их оттуда. Вытащит любой ценой.
Запись с голосом Ксении Максим отправил адвокату Виктории Аркадьевне сразу же, той самой ночью. Он не мог спать. Слова дочери звучали у него в голове на повторении, каждое «пап» отдавалось острой болью в висках. Он слушал запись снова и снова, вылавливая на фоне не только детский шепот, но и властный, искаженный помехами голос Людмилы Петровны: «Хватит разговоров! Отдай телефон!».
Утром пришел ответ от адвоката, лаконичный и деловой: «Файл получен. Это сильный аргумент. Дополним им пакет для суда. Жду вас в офисе в 14:00. Будем готовить встречный иск – об определении места жительства детей с отцом».
«С отцом». Эти слова заставили его вздрогнуть. Он не позволял себе такой мысли раньше, считая ее слишком жестокой по отношению к Алине. Но теперь, после записи, после осознания, что его детей методично калечат психологически, эта мысль перестала казаться невозможной. Она стала необходимостью.
Встреча с адвокатом была долгой и детальной. Виктория Аркадьевна разложила по полочкам их стратегию.
– Мы больше не просим, – сказала она, глядя на Максима поверх очков. – Мы требуем. На основании заключения судебного психолога, которое явно будет в нашу пользу, и этой записи, демонстрирующей психологическое давление на ребенка, мы подаем иск об определении места жительства Ксении и Артема с вами. Основа – действия матери и ее родственников наносят вред психическому здоровью детей. Мы просим суд учесть ваши стабильные жилищные и финансовые условия, ваше активное участие в жизни детей до кризиса и деструктивное поведение второй стороны.
Она передала ему список.
– Теперь вам нужно превратиться в идеального отца на бумаге и в жизни. И это не лицемерие. Это – документальная фиксация вашей реальной позиции. Вам нужно получить официальные характеристики с работы, с детского сада, если есть возможность – с кружков. Подготовить детальный план: как вы будете совмещать работу и уход за детьми, кто поможет (ваша мать, но мы подчеркнем, что помощь будет лишь вспомогательной, решение и уход – на вас). Собрать все чеки, подтверждающие ваши расходы на детей за последний год. Все.
Максим кивал, записывая. Впервые за долгое время он чувствовал не растерянность, а ясность цели. Каждый пункт в списке был шагом на пути к детям.
– А как же Алина? – спросил он вдруг. – Она ведь… она не всегда такая. Это все ее мать.
–Это смягчающее обстоятельство для нее лично, но не для суда, – покачала головой адвокат. – Перед законом она – мать, которая допустила, чтобы дети стали разменной монетой и объектом психологического насилия. Ее проблемы с матерью – ее личные проблемы. Ваша задача – доказать, что вы можете обеспечить детям безопасную, стабильную и здоровую среду. Все.
Выйдя из офиса, Максим принялся за работу. Он писал официальные письма, звонил заведующей детского сада, договорился о встрече с воспитателем Ксении. Его начальник, вникнув в ситуацию, не только дал блестящую характеристику, но и пообещал гибкий график на время судебных разбирательств. Мир, казалось, начал поворачиваться к нему лицом.
Валентина Семеновна, наученная горьким опытом, теперь не рвалась в бой. Она тихо помогала по хозяйству, а когда Максим рассказал ей о новом иске, она не закричала от радости, а лишь прослезилась и обняла его.
– Я буду делать все, что скажешь, сынок. Только верни их.
–Мы вернем, мама. Законно.
Тем временем, в стане «противника», судя по всему, начался разлад. Через пару дней после подачи встречного иска Максиму позвонил отец Алины, Геннадий Иванович, человек всегда тихий и державшийся в тени своей властной жены. Голос его звучал устало и смущенно.
– Максим, здравствуй. Это Геннадий.
–Здравствуйте, – холодно ответил Максим.
–Я… я не знаю, что там у вас происходит, но Люда дома просто бешеная. Кричит на Алину, на меня… Девочка моя плачет, не спит. Я, может, не в свое дело, но… Может, хватит уже войну-то эту? Дети мучаются.
В голосе тестя была неподдельная боль, и Максим на секунду дрогнул. Но он вспомнил запись.
– Геннадий Иванович, дети мучаются из-за вашей жены, которая настраивает их против родного отца. Из-за Алины, которая разрешает это делать. Я войну не начинал. Я защищаюсь. И буду защищаться до конца, в суде. Если вы хотите помочь – поговорите с женой и дочерью. Пусть прекратят этот цирк и вернут мне детей в нормальном состоянии.
На том конце провода тяжело вздохнули.
– Попробую… Но ты же их знаешь…
Разговор ни к чему не привел, но он был сигналом. Система дала трещину.
А главный сигнал пришел вечером в пятницу. В дверь позвонили. Максим, думая, что это курьер с документами, открыл, не глядя в глазок.
На пороге стояла Алина.
Она была одна. Без Людмилы. Без детей. Выглядела она ужасно: синяки под глазами, осунувшееся лицо, небрежно собранные волосы. Она не смотрела на него, ее взгляд блуждал где-то за его плечом.
– Можно войти? – ее голос был тихим и хриплым.
–Где дети? – первым делом спросил он, не пропуская ее.
–У мамы. С папой. Я… я ненадолго.
Он молча отступил, пропуская ее. Она прошла в гостиную, но не села, словно боялась прикоснуться к вещам в этом, когда-то общем, доме.
– Я получила твои судебные бумаги, – сказала она, наконец подняв на него глаза. В них не было ни злобы, ни надменности. Только опустошение и страх. – Ты хочешь забрать детей. Совсем.
–Ты сама все сделала для этого, – ответил он, не смягчая интонации. – Ты позволила своей матери превратить их в оружие. Ты слышала, что Ксения мне сказала? «Ты нас не любишь». Это твоих рук дело, Алина.
Она вздрогнула, словно от удара, и ее глаза наполнились слезами.
– Я не хотела… Она сказала, что это нужно, что так будет лучше… Что ты сам уйдешь, испугавшись…
–Испугавшись чего? Потери детей? Да, я испугался. Но не настолько, чтобы сдаться и позволить вам их сломать.
Алина закрыла лицо руками, ее плечи затряслись.
– Я не знаю, что делать… Мама давит каждый день. Говорит, что я слабая, что все испорчу, что останусь на улице с детьми… Она уже присмотрела какую-то однушку на окраине, говорит, будем ютиться втроем… А ты… ты хочешь забрать их у меня совсем.
В ее голосе звучала не злоба, а отчаяние загнанного в угол зверя. И в этот момент Максим увидел не противника, а ту самую Алину, которую когда-то любил – запуганную, не уверенную в себе, легко поддающуюся чужому влиянию.
– Я не хочу забирать их у тебя «совсем», – сказал он, и его голос впервые зазвучал не как обвинение, а как констатация. – Но я не позволю им жить в атмосфере лжи и ненависти. Я подал иск, потому что это единственный способ их защитить. От твоей матери, в первую очередь.
Она опустила руки, смотря на него мокрыми от слез глазами.
– Что же нам делать?
–Есть вариант, – осторожно начал он, повторяя доводы адвоката. – Мировое соглашение. Без войн. Мы продаем эту квартиру. Делим выручку пополам, после выплаты ипотеки. Каждый берет свою долю и начинает жизнь с чистого листа. А дети… – он сделал паузу. – Дети остаются с тобой. Но с реальным, твердым графиком моего общения. Не раз в две недели, а часто. Каждые выходные у меня, каникулы пополам. И никаких запретов на звонки, никаких разговоров «про новую маму». Мы – родители. Мы расстаемся. Но мы не враги. И мы не используем детей, чтобы сделать друг другу больно.
Он видел, как в ее глазах боролись страх и надежда. Привычка подчиняться матери и усталость от войны.
– А мама… она никогда не согласится. Она говорит, эта квартира ее кровинушка стоит, она вбухала сюда…
–Она ничего не вбухивала! – не сдержался Максим. – Она давала тебе советы, и то дурацкие. Кровью и потом здесь платил я и мои родители. И закон на нашей стороне, Алина. Ты можешь либо воевать со мной в суде, проиграть, потерять много денег и получить детей, которые будут ненавидеть тебя за то, что ты отняла у них отца. Либо мы договоримся по-человечески.
Она молчала, обдумывая. В квартире повисла тишина, в которой было слышно только тиканье настенных часов.
– Мне нужно подумать, – наконец выдохнула она.
–Думай. Но у тебя мало времени. Суд не ждет.
Она кивнула и направилась к выходу. У двери обернулась.
– Максим… Прости. За все.
–Мне сейчас не до этого, – честно ответил он. – Сначала – дети. Все остальное потом.
Когда дверь закрылась, он прислонился к косяку. Разговор дался ему тяжело. В нем снова шевельнулась старая жалость, слабость. Но он подавил ее. Это был не сентиментальный разговор, а тактическая беседа. И, кажется, впервые за много недель, он увидел в Алине не марионетку Людмилы Петровны, а человека. Запутавшегося, слабого, но человека. И в этом был шанс.
Его мысли прервал звонок телефона. На экране горело: «Мама». Он взял трубку.
– Сынок, – голос Валентины Семеновны звучал странно, испуганно. – Мне только что Людмила звонила. Узнала, что Алина к тебе ездила. Так орала, что я не разобрала половины. Грозится, что завтра сама приедет «на разборки». Говорит, ты ее дочь с ума свел.
Максим медленно выдохнул. Так вот как. Лагерь противника раскололся, и его генерал шел в последнюю, отчаянную атаку. Что ж, он был к этому готов.
– Ничего, мама. Пусть приезжает. Мне есть что ей сказать.
Людмила Петровна приехала на следующее утро, как и обещала. Не звоня в домофон, а с шумом распахнув подъездную дверь, которую кто-то из соседей не закрыл. Максим уже был на ногах, ожидая этого визита. Он не спал, обдумывая каждый возможный поворот разговора. На кухонном столе лежала папка с самыми важными документами и старый диктофон, заряженный свежими батарейками.
Услышав резкие, знакомые шаги в коридоре, он вышел в прихожую. Людмила Петровна, не снимая пальто и не стуча, уже крутила ручку двери, обнаружив, что та заперта. Увидев его через открытую дверную цепочку, ее лицо исказилось от бешенства.
– Ну-ка открой дверь! Быстро! Разговор будет!
–Разговор – пожалуйста. Но сначала – верхнюю одежду в прихожую и тон без крика, – спокойно ответил Максим, расстегивая цепочку. – Иначе я дверь закрою и вызову полицию. У меня есть протокол от участкового, и следующее нарушение будет последним.
Она фыркнула, но, увидев его непоколебимое выражение лица, с силой стянула пальто и швырнула его на вешалку, сбив его куртку на пол. Максим не стал поднимать. Он молча прошел на кухню, дав ей понять следовать за ним.
Людмила Петровна встала посреди кухни, уперев руки в боки. Ее глаза метали молнии.
– Ну, поздравляю! Достиг своего! Дочку мою до нервного срыва довел! Всю ночь ревела! Ты доволен?
–Я никого не доводил, Людмила Петровна. Алина приехала сама. Мы говорили как взрослые люди. О детях. О том, как прекратить этот кошмар.
–Кошмар! – она язвительно рассмеялась. – Это ты кошмар! Прикидывался хорошим, а сам уже адвокатов нанял, детей через суд отбирать! Да я тебя!..
–Вы меня что? – его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной металлической нотой, что она на секунду замолчала. – Закончим на угрозах. Садитесь. Или уходите.
Она не села, но и не ушла. Стояла, тяжело дыша.
– Ты думаешь, суды тебе помогут? Ты кто такой? Работяга простой. А я связи имею. Знаю, как дела решаются.
–В двадцать первом веке, Людмила Петровна, дела решаются документами и доказательствами. А не связями. И у меня их достаточно. Хотите посмотреть?
Он неспешно открыл папку и начал выкладывать на стол бумаги, будто раскладывал пасьянс.
– Вот выписка из банка за три года. Розовым маркером – платежи по ипотеке. Все с моего счета. Вот переводы от моего отца – первоначальный взнос. Вот справка о моей зарплате и стабильном контракте. А вот, – он отложил отдельный лист, – предварительное заключение судебного психолога. Цитата: «обнаружены признаки психологического давления на ребенка со стороны матери и бабушки с целью формирования негативного образа отца». Интересное чтиво.
Лицо Людмилы Петровны начало меняться. Гнев отступал, уступая место сначала недоверию, а затем холодной, расчетливой настороженности. Она все еще не верила, что этот тихий зять может быть так опасен.
– Брехня все это… Психологи эти…
–Не брехня. И есть еще кое-что. – Максим взял в руки диктофон, нажал кнопку, и в тишине кухни прозвучал его собственный голос из трубки: «Ксюш, я очень по вам скучаю…». А затем – тоненький, надтреснутый голос дочери: «Пап… а правда, что ты нас больше не любишь? Бабушка Люда сказала… ты найдешь другую тетю…».
Он остановил запись. В комнате повисла гробовая тишина. Людмила Петровна побледнела. Впервые за все время Максим увидел в ее глазах не злость, а чистый, животный страх. Страх разоблачения.
– Это… это ты выдумал… смонтировал…
–Нет. Это голос вашей внучки. Которую вы, ее родная бабушка, учите лгать и ненавидеть отца. Эта запись, вместе с заключением психолога, станет главным доказательством в суде по моему иску об определении места жительства детей со мной. Судьи, знаете ли, не любят, когда бабушки калечат детскую психику.
Он выдержал паузу, давая ей осознать масштаб катастрофы.
– Ваша стратегия, Людмила Петровна, провалилась. Вы пытались шантажировать меня детьми, чтобы забрать квартиру. Вы просчитались. Вы добились только того, что теперь у Алины есть все шансы остаться не только без большей части имущества, но и с крайне ограниченным доступом к детям, а то и вовсе их лишиться. Потому что суд, видя такое поведение, может счесть ее, находящуюся под вашим влиянием, средой, опасной для их развития.
Людмила молчала. Ее уверенность трещала по швам. Она смотрела на бумаги на столе, будто виде́ла впервые в жизни что-то, чего не могла контролировать.
– Что… что ты хочешь? – наконец выдохнула она, и в ее голосе уже не было прежней мощи, только усталость и растерянность.
–Я уже предложил Алине мировое соглашение. Квартиру продаем, деньги делим. Дети живут с ней, но с гарантированным, большим объемом моего общения. Без вашего вмешательства. Без яда в ушах. Я хочу, чтобы у моих детей были и мать, и отец. Даже если эти родители больше не вместе. А вы… – он посмотрел на нее прямо, – вы остаетесь бабушкой. Но на моих условиях. Вы будете видеться с внуками только в присутствии Алины или меня. И ни одного плохого слова. Ни одного. Иначе эта запись полетит не только в суд, но и в вашу же многоуважаемую «общественность», которая так любит ролики у подъездов. Понятно?
Она кивнула. Механически. Поражение было безоговорочным. Все ее оружие – натиск, крик, манипуляции – разбилось о холодную стену фактов и закона.
– Я… я поговорю с Алей, – глухо сказала она.
–Говорите. У вас есть три дня, чтобы она дала ответ. Потом мы встречаемся в суде. И тогда, Людмила Петровна, пощады не будет. Ни вам, ни ей.
Он встал, давая понять, что разговор окончен. Она медленно, будто внезапно постарев, пошла в прихожую, надела пальто. У выхода обернулась. В ее взгляде уже не было ненависти. Была злоба, конечно, но больше – горькое, унизительное понимание того, что ее игра проиграна.
– Ты… ты жесткий, Максим.
–Меня к этому приучили, – ответил он, не опуская глаз. – До свидания.
Когда дверь закрылась, он опустился на стул. Руки дрожали. Весь этот разговор, вся эта игра в непоколебимость вытянули из него все силы. Но внутри бушевало ликование. Он сделал это. Он не сломался. Он не накричал в ответ. Он победил ее ее же методами – холодным расчетом и давлением на самое больное.
Через десять минут зазвонил телефон. Алина.
– Мама только что приехала… Она сказала… Она сказала, чтобы я соглашалась на твои условия. Что иначе все потеряем.
В ее голосе был шок.Людмила Петровна, всегда бывшая для нее каменной горой, рухнула за один час.
– А что скажешь ты? – спросил Максим, все еще стараясь сохранить ровный тон.
–Я… я согласна. Давай попробуем. По-человечески.
Он закрыл глаза, чувствуя, как гигантская глыба страха и напряжения начинает медленно сдвигаться с его души.
– Хорошо. Завтра встретимся с адвокатами. Составим соглашение.
–Максим… мама плачет. Никогда не видела, чтобы она плакала.
–Это не слезы раскаяния, Алина. Это слезы от поражения. Запомни это.
Он положил трубку. Впервые за много месяцев в его пустой квартире воцарилась не тягостная, а легкая, звенящая тишина. Битва была еще не окончена, но ключевая высота взята. Он подошел к окну. На улице был обычный серый день. Но для него он начинал светлеть.
Суд по утверждению мирового соглашения был назначен через месяц. Месяц напряженной работы адвокатов, оценщиков, составления и переписывания каждого пункта. Максим и Алина встречались несколько раз в присутствии юристов. Их общение было сухим, протокольным, но без прежней ненависти. Алина выглядела по-другому — более собранной, но и более уставшей. Она уже не смотрела исподлобья, а говорила четко, иногда даже соглашаясь с доводами Максима. Было видно, что связь с матерью у нее не разорвана, но теперь Людмила Петровна держалась на расстоянии, как укрощенный, но не смирившийся зверь.
В день заседания у здания суда собрались все действующие лица этой драмы. Максим приехал с отцом, Николаем Петровичем. Валентина Семеновна, по обоюдной договоренности, осталась дома — ее присутствие могло быть искрой для взрыва. Со стороны Алины были она сама, ее отец Геннадий Иванович, выглядевший как всегда тихим и пришибленным, и Людмила Петровна. Та стояла в стороне, в дорогом, но как будто полинявшем пальто, ее лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря.
Судья, та же усталая женщина, что вела предварительные заседания, заслушала стороны. Адвокаты зачитали условия соглашения: совместная продажа квартиры, раздел выручки пополам после погашения ипотеки, дети остаются с матерью, отцу устанавливается порядок общения — каждые вторые выходные с пятницы по воскресенье, половина каникул, беспрепятственное телефонное общение. Отдельным пунктом шло положение о недопустимости любых действий, направленных на подрыв авторитета второго родителя. Все было четко, юридически безупречно.
Судья задала несколько уточняющих вопросов, получила подтверждение, что стороны согласны, и уже собиралась вынести определение, когда в зале поднялась фигура Людмилы Петровны. Она не была официальной стороной процесса, но, как представитель интересов матери, могла просить слово.
– Ваша честь, разрешите? – ее голос прозвучал неестественно громко и звонко.
Судья,слегка поморщившись, кивнула.
Людмила Петровна встала, выпрямила спину. Она начала говорить плавно, пытаясь воспроизвести ту самую роль «заботливой бабушки и матери».
– Я просто, как мать и как бабушка, не могу молчать. Моя дочь соглашается на эти кабальные условия под давлением! Она запугана, она не понимает, что подписывает! Она останется без жилья, с двумя детьми на руках! А он, – ядовитый взгляд в сторону Максима, – он все просчитал! Он хочет выкинуть их на улицу! И дети… дети будут страдать!
Это была последняя, отчаянная попытка переиграть все в самый последний момент. Алина, сидевшая рядом, покраснела и опустила голову. Ее адвокат шепотом попытался ее остановить, но было поздно.
Валентина Семеновны не было в зале, но ее гнев, казалось, витал в воздухе. Однако на этот раз он материализовался в другом человеке. Поднялся Николай Петрович. Спокойно, не дожидаясь разрешения судьи. Его военная выправка и холодный, пронзительный взгляд заставили замолчать даже Людмилу.
– Ваша честь, прошу прощения. Но поскольку госпожа позволяет себе голословные обвинения в адрес моего сына, я, как свидетель всего этого цирка с самого начала, вынужден дать пояснения. Кабальные условия? Это единственный разумный выход из ситуации, которую создала именно она, – он указал на Людмилу Петровну. – Это она с первого дня настраивала дочь против мужа, это она придумала схему с шантажом детьми, это она, будучи бабушкой, внушала восьмилетней девочке, что отец ее не любит! У меня есть запись этого разговора. И я готов предоставить ее суду прямо сейчас, чтобы продемонстрировать, что значит «страдают дети» и кто на самом деле является источником их страданий!
Людмила Петровна побледнела как полотно.
– Это ложь! Клевета!
–Тише! – строго сказала судья, ударив молотком. – Вы уже высказались. Продолжайте, – кивнула она Николаю Петровичу.
– Я продолжу. Жилищный вопрос. Кто останется без жилья? Моя невестка получает половину стоимости квартиры в центре города. Сумма, достаточная для первоначального взноса на новое жилье или для аренды на годы вперед. А мой сын, который все эти годы фактически один содержал семью, получает ровно ту же сумму. Где здесь кабала? Кабала была бы, если бы он, поддавшись на их шантаж, ушел бы с детьми в никуда, оставив им все. Этого, к счастью, не случилось. Потому что мой сын оказался не только добрым, но и разумным человеком. И именно его разумность и предложенное им соглашение сейчас защищает интересы детей лучше любых истерик. Спасибо.
Он сел. В зале повисла тишина, которую нарушил лишь сдавленный всхлип Алины. Она плакала, уткнувшись в ладони. Людмила Петровна стояла, словно парализованная, глядя на мужа Максима с ненавистью, смешанной с ошеломлением. Ее финальная атака была не просто отражена. Ее раздавили. Публично и бесповоротно.
Судья, посмотрев на обе стороны, сделала последнюю пометку.
– Суд, выслушав стороны и учитывая заключение органа опеки, который положительно оценил представленное мировое соглашение с точки зрения интересов несовершеннолетних, утверждает его. Решение вступает в законную силу немедленно. Процедура развода и раздела имущества будет осуществляться в соответствии с утвержденными условиями. Заседание объявляется закрытым.
Стук молотка прозвучал как точка в долгой, изматывающей главе их жизни.
В коридоре у здания суда две семьи стояли по разные стороны. Максим и его отец молча собирались уйти. Алина, вытирая слезы, взяла отца под руку и потянула его к выходу, не глядя на мать. Людмила Петровна осталась стоять одна, потерянная и вдруг очень маленькая среди высоких казенных стен.
Эпилог
Прошло полгода. Квартиру продали быстро. Максим, добавив свои сбережения к своей половине, купил небольшую, но светлую двушку в спальном районе, недалеко от новой школы Ксении. В субботу утром он ждал детей у своего подъезда.
Из такси вышла Алина. Она помогла вылезти Артему, затем Ксении. Девочка была еще немного скованной, но уже улыбалась. За полгода регулярных, спокойных встреч лед между ними начал таять. Она уже рассказывала ему о школе, о подругах. Артем же, еще маленький, просто виснул на нем с криком «Папа!», как только выскакивал из машины.
– Все собрал? Учебники? Сменка? – спросила Алина, передавая ему спортивную сумку.
–Да, спасибо, – кивнул Максим. – В воскресенье к семи, как обычно?
–Да. Хороших выходных.
Они не стали говорить лишнего. Их общение свелось к этому – четкому, предсказуемому, лишенному эмоций, но и лишенному яда. Это было не счастье, но это был мир. И для детей этого было достаточно.
Алина села в такси и уехала. Максим взял детей за руки и повел к себе. На скамейке у соседнего подъезда сидели две пожилые женщины. Валентина Семеновна, его мама, вязала что-то ярко-синее, наверное, внукам. Она каждый раз приезжала «просто погулять рядом» в эти дни. И на дальней скамейке, в тени, совсем одна, сидела Людмила Петровна. Она приезжала тайком, чтобы хоть краем глаза увидеть, как ее внуки идут к отцу. Они не общались, эти две бабушки. Их разделяло не только пространство двора, но и целая пропасть взаимной ненависти и непонимания. Одна, кипящая обидой за сына. Другая – сгорающая от злобы за поражение и от тоски, потому что ее влияние растворилось, как дым.
Максим проводил их взглядом, крепче сжав маленькие теплые ладони в своих руках. Впереди были два дня смеха, мультиков, совместных прогулок и медленного, по крупицам, восстановления того мира, который когда-то разрушили взрослые. Он завел детей в подъезд. Дверь закрылась, оставия снаружи тихий осенний двор и двух седых женщин, которые так и не поняли, что в этой войне они проиграли не друг другу. Они проиграли самим себе. А их внуки, наконец-то, могли просто быть детьми.