Кристина заплетала Рите косу, слушая вполуха утренние новости по телевизору. Девочка вертелась, пытаясь одновременно поймать в воздухе падающую заколку и рассказать, как вчера на тренировке почти получился тулуп.
— Мам, ты точно приедешь на разминку в субботу? Тренер сказала, это важно для психологической устойчивости.
— Конечно, солнышко. Мы с папой будем в первых рядах.
Звонок телефона разрезал утреннюю суету. На экране — «Елена Юрьевна». Кристина встрепенулась, свекровь редко звонила просто так, а уж в предновогодний час пик и подавно.
— Алло, здравствуйте! — бодро начала Кристина, жестом отправляя Риту одеваться в прихожую.
— Кристина, здравствуй. Саша с тобой? — голос был ровным, деловым.
— Он в душе, что-то случилось?
— Всё в порядке. Насчёт Нового года. Я тут подумала, — Елена Юрьевна сделала театральную паузу, — Давайте отметим у меня. Я и стол накрою. Места всем хватит.
Предложение прозвучало как приказ, обёрнутый в заботу, Кристина мысленно вздохнула. Их планы — тихий семейный вечер с фондю и хорошим кино — таяли на глазах, но спорить с Еленой Юрьевной было себе дороже.
— Елена Юрьевна, спасибо, конечно, но мы же не хотели вас напрягать. Да и продукты уже частично купили…
— Что вы там могли купить? — легкая снисходительность просочилась в голос свекрови. — Колбасу, сыр обыкновенный? Всё это у меня будет. Привозите ваше, я учту. Так и решим. В восемь, не опаздывайте. И Рите скажи, бабушка её ждёт.
Разговор закончился так же внезапно, как и начался, Кристина опустила телефон и уставилась на яркую гирлянду, мигающую за окном на балконе.
Из ванной вышел Саша, на ходу вытирая волосы полотенцем.
— Кто звонил?
— Твоя мама. Приглашает нас на Новый год. Точнее, сообщает, что мы будем праздновать у неё.
Саша поморщился, но через секунду его лицо приняло привычное выражение покорного сыновьего долга.
— Ну… Может, и к лучшему? Мама одна, ей наверное, действительно, скучно. Мы продукты хорошие купим, поможем. Сделаем праздник.
Идея, видимо, показалась ему спасительной соломинкой: не конфликтовать, а превзойти, завалить мать таким изобилием, что её скупость (о которой Кристина тихо догадывалась, но никогда не говорила вслух) просто потонет в нём.
— Знаешь, — глаза Саши загорелись, — давай прямо сейчас всё и возьмём! Не просто советское шампанское, а настоящее итальянское Просекко. Не колбасу, а хамон и маркированный сыр. Стейки мраморные, огромную семгу…
Вечером, оставив Риту с няней, они отправились в гипермаркет премиум-класса. Тележка наполнялась со скоростью, которая сначала веселила, а потом начала пугать. Розовая, тающая на вид пармская ветчина; сыр с благородной голубой плесенью; коробки с гигантскими тигровыми креветками и черными ракушками мидий; бархатистая телятина с идеальными прожилками жира; бутылка хорошего оливкового масла холодного отжима; длинная, как сабля, охлаждённая семга. Прихватили И дыню с крупным виноградом, мандарины, апельсины, киви. В винном отделе Саша с серьезным видом дегустатора советовался с консультантом, выбрав сухое белое и насыщенное красное из Тосканы.
— Ты только посчитай, сколько уже, — прошептала Кристина, пока Саша выкладывал на ленту четвёртую коробку пирожных, каждое из которых походило на миниатюрный архитектурный шедевр.
— Не надо считать, — отмахнулся Саша, проводя картой. — Новый год же.
На выходе, нагруженные тяжеленными пакетами с драгоценным грузом, они переглянулись и рассмеялись. Морозный воздух бодрил, фонари бросали на снег весёлые блики.
— Она обалдеет, — уверенно сказал Саша, укладывая пакеты в багажник.
Они ехали домой, представляя, как завтра будут выгружать это богатство на кухню Елены Юрьевны, как зашипит на сковороде стейк, как все будут пробовать хамон с дыней, а Рита, счастливая, будет есть пирожные в форме звёзд. Картина была такой ясной и тёплой, что Кристина почти поверила в неё.
Она не знала, что самым дорогим деликатесом завтрашнего вечера окажется её собственное чувство юмора, до которого ей ещё только предстояло докопаться сквозь слои обиды и недоумения.
***
Дверь в квартиру Елены Юрьевны открылась мгновенно, стоило только Кристине нажать на кнопку звонка — будто свекровь дежурила за глазком. Она была в нарядном, но каком-то унылом праздничном синем платье и вязаном фартуке с оленями.
— Ну, наконец-то! — произнесла она, целуя Сашу в щеку и сухо прикасаясь к Кристине. — Рита, заходи, разувайся. Обувь на ту полочку.
Пока Рита послушно расставляла свои зимние ботинки, Кристина и Саша, пыхтя, внесли в прихожую несколько тяжелых сумок. Запахло холодным свежим мясом, сыром и дорогим воском от фирменных пакетов кондитерской.
— Мам, мы немного… приготовили, — с гордостью начал Саша, разворачивая первый пакет.
Елена Юрьевна заглянула внутрь, её взгляд скользнул по красочной упаковке хамона, задержался на цене, напечатанной на этикетке от сыра, и стал каменным.
— Зачем столько? Я же сказала, у меня всё есть. Праздники длинные, не на один день эта еда. Всё это ведь надо съесть.
— Так мы и съедим сегодня! — весело сказала Кристина, пытаясь пронести сумки на кухню. — Будем праздновать красиво.
— Давайте-давайте сюда, — свекровь жестом указала на пол в прихожей, преградив путь к праздничному столу. — Я сама разберусь.
Началось великое переселение деликатесов. Кристина и Саша, словно снабженцы, выгружали сокровища, а Елена Юрьевна, не спеша, с видом строгого таможенника, осматривала каждое и относила… не на кухню, а в дальнюю кладовку и на застекленный балкон, где уже висели на крючках какие-то пакеты.
— Мам, стейки лучше в холодильник, а то разморозятся, — робко заметил Саша.
— У меня в холодильнике своя система. На балконе лучше, там морозно. Вино вон в ту тумбочку, подальше от батареи.
Пирожные, упакованные в изящную коробку с шелковой лентой, исчезли в недрах кладовки со словами: «Это на потом».
Кристина стояла, прислонившись к косяку, и чувствовала, как её предновогодний энтузиазм стынет, превращаясь в ледышку под ложечкой. Она встретилась взглядом с мужем, тот пожал плечами, изображая «ничего страшного», но в его глазах читалась та же растерянность.
Через полчаса на столе красовалось то, что Елена Юрьевна, видимо, считала достаточным для встречи Нового года: большая миска оливье, щедро сдобренного майонезом, тарелка с разрезанной на сегменты варёной картошкой, посыпанной укропом, скромное блюдо с тощей, сероватой сельдью под луковыми кольцами. И салат «Мимоза» в хрустальной вазочке, доставшейся, вероятно, ещё в прошлом веке.
— Садись, Рита, вот тебе место. Всё домашнее, полезное, без этих ваших химикатов, — объявила свекровь, расставляя приборы.
В воздухе повисло молчание, нарушаемое только тиканьем настенных часов в форме избушки. И тут Елена Юрьевна вынула из-под стола небольшой свёрток в простой обёрточной бумаге.
— А это тебе, внученька, на праздник. Развивайся.
Рита заинтересованно развернула подарок. На столе лежала пачка фломастеров, самых обычных, двенадцатицветных, из магазина «Всё по 50». Девочка посмотрела на фломастеры, потом на бабушку, её лицо, обычно живое и выразительное, стало пустым.
— Спасибо, бабушка, — без интонации сказала она и отодвинула подарок к краю стола.
Кристину будто кольнуло. Она знала, что свекровь в курсе, на что уходят все выходные и львиная доля карманных денег Риты — на лёд, на костюмы, на соревнования. Фломастеры ей были не нужны, рисование её никогда не привлекало.
— Да, кстати, — как ни в чём не бывало продолжила Елена Юрьевна, разливая по бокалам полусладкий яблочно-апельсиновый сок, — в десять Варя с Женей подъедут. Так что не разбегайтесь.
До их прихода оставался час. Он тянулся мучительно, разговор не клеился, Саша пытался рассказывать о работе, Кристина — о планах на каникулы, Рита молча ковыряла вилкой картошку. Елена Юрьевна кивала, поправляла салфетницы и то и дело поглядывала на часы, будто ожидая спасения.
И спасение, в виде сестры, действительно пришло ровно в десять. Звонок в дверь прозвучал как выстрел стартового пистолета. Варвара Юрьевна ворвалась в квартиру не одна, а с целым ворохом блестящих пакетов, её муж, Евгений Павлович, с трудом проносил за ней какой-то большой узкий чехол.
— С Новым годом! Лен, родная, ну как ты тут? Кристиночка, Сашенька! А это кто у нас такая красавица? Риточка, подойди-ка к тёте!
Варвара была полной противоположностью сестре — шумной, яркой, от неё пахло дорогими духами и заразительной энергией. Она, не снимая пальто, обнимала всех подряд, а её муж с улыбкой устанавливал чехол у стены.
— Мы к тебе, Лена, только хлопнуть по бокалу, мы дома всё уже приготовили, но не заехать не могли никак! — тараторила Варвара. — А для нашей звёздочки — у нас с Женей подарок особенный. Рита, давай сюда!
Девочка, оживившись, подошла, Варвара Юрьевна начала, как фокусник, вытаскивать из пакетов платья. Не просто платья. Это были костюмы для выступлений. Одно — цвета северного сияния, с синей пачкой и тысячами переливающихся страз. Другое — огненно-красное, с золотым шитьём. Третье — нежно-голубое, воздушное, усыпанное пайетками, мерцавшими при каждом движении.
— Чтобы на всех соревнованиях разное было! — пояснила Варвара.
— А это, — Евгений Павлович ловко расстегнул чехол, — от нас двоих.
В чехле лежали новые коньки. Не просто коньки, а профессиональные, с лазерной заточкой лезвий, те самые, на которые Рита заглядывалась в специализированном магазине и о которых лишь мечтала.
Девочка вскрикнула от восторга, забыв обо всех правилах приличия, и бросилась обнимать тётю и дядю.
— Спасибо! Ой, спасибо! Мама, папа, смотрите!
Кристина видела, как лицо Елены Юрьевны застыло в неподвижной, слабой улыбке. Свекровь смотрела на сестру, на сияющую Риту, на эти дорогие, бессмысленные в её понимании подарки, и в её глазах плескалась целая буря — зависть, обида и злость, прикрытые тонкой плёнкой вежливости.
Варвара же, одарив всех своей щедростью, наконец сняла пальто и подошла к столу. Её взгляд скользнул по оливье, картошке и сельди, она не поморщилась, не изменилась в лице, просто села на предложенный ей стул и с неподражаемым тактом сказала:
— О, Лен, как душевно! Прямо как в детстве. Ты всегда так умела создать уют.
В этот момент Кристина поймала её взгляд, Варвара Юрьевна, наливая себе сок, едва заметно подмигнула. Быстро, так, чтобы этого не увидел никто другой. И в этом подмигивании было столько понимания, сочувствия и женской солидарности, что у Кристины внутри что-то дрогнуло.
Праздник, несмотря на скудный стол, пошёл по накатанной колее. Говорили о политике, о погоде, вспоминали старые истории. Рита не отходила от своих новых коньков, Варвара смеялась громче всех, и, казалось, только Кристина замечала, как взгляд её свекрови то и дело с тоской и подозрением уходит в сторону балконной двери, за которой томятся в неволе недешёвые деликатесы, будто пленные в казематах её бережливости.
***
Бой курантов отзвучал, унося в эфирную синеву ночи обещания и надежды. Бокалы с советским шампанским («Вкуснее ничего нет, проверено годами», — авторитетно заявила Елена Юрьевна) были осушены, на столе царствовали опустевшие миски оливье и обглоданные скелеты сельди.
Саша, румяный от выпитого, уговаривал мать:
— Мам, ну давай уже хоть вино итальянское откроем. Праздник же! Красное подойдёт ко… — он запнулся, бегло оглядев стол, — ко всему.
Елена Юрьевна сжала губы.
— Рано ещё хорошее вино пить. Всё выпьем — потом что делать будем? Оно для особого случая.
— Да какого особого случая, мам? — не унимался Саша. — Когда английская королева к тебе пожалует?
— Она не пожалует, она давно кони двинула, — хихикнула Варвара.
Она, до этого с интересом наблюдавшая за тихим противостоянием, положила локти на стол. В её глазах зажглись весёлые огоньки охотницы, выследившей дичь.
— Лен! — её голос прозвучал нарочито громко и радостно, перекрывая тихую музыку из телевизора. — Да перестань ты скряжничать, ей-богу! Я же знаю, какое богатство Сашенька с Кристиной в твои закрома внесли! Хамон там, сыры с благородной плесенью… Где всё это? Тебе жалко нас, родных, угостить? Давай, выставляй! Праздник длинный, говоришь? Так вот его середина и есть, самый разгар!
В комнате наступила тишина, даже Рита оторвалась от блеска страз на новом платье, все взгляды упёрлись в Елену Юрьевну. Та побледнела, щёки её втянулись, будто она вдруг ощутила физическую боль. Она метнула взгляд на сына — предатель, разболтал! — но Саша лишь развёл руками: мол, не я.
— Варя, не устраивай спектакль, — обиженно начала свекровь. — Всё в лучшем виде. Зачем сейчас объедаться? Завтра накроем красиво, днём, при свете…
— При свете дня мы все разъедемся! — не отступала Варвара, с наслаждением растягивая слова. — Жень, поддержи! Хочешь попробовать настоящей пармской ветчины?
Евгений Павлович, до этого мирно дремавший в кресле, крякнул и сказал солидно:
— Леночка, а что, идея здравая. Раз уж есть, чего прятать-то?
Елена Юрьевна оказалась в кольце. Её бережливость, её стратегия растягивания праздника на десять дней трещала по швам под натиском этой бесцеремонной щедрости. Она встала, отодвинув стул с таким скрежетом, что у Кристины ёкнуло сердце.
— Ладно уж… Вино, говоришь? — она бросила эту фразу Саше, будто уступая в мелкой стычке.
— И сыр! — весело добавила Варвара. — Нельзя же благородное вино без достойной закуски! Не к картошке варёной же его подавать. — Она встала. — Я помогу!
И, не дожидаясь разрешения, она направилась к кладовке. Елена Юрьевна засеменила за ней, как тень, пытаясь заслонить собой сокровища, Кристина видела, как в тесном пространстве кладовки мелькали их силуэты — один порывистый и целеустремлённый, другой — суетливый и охраняющий.
Через пять минут на краю стола, рядом с салатницей с остатками «Мимозы», появилась тарелка. На ней лежал, нарезанный тончайшими, почти прозрачными ломтиками, хамон и кусочек сыра с плесенью размером со спичечный коробок, аккуратно разделённый на шесть микроскопических долек — словно драгоценный металл, взвешенный на аптекарских весах.
— Вот! Настоящая итальянская… — начала Варвара, но Елена Юрьевна её перебила:
— Варя, не надо преувеличивать. Обычная сырокопчёная ветчина. И сыр… он с запашком, не всем понравится.
Но было уже поздно, Евгений Павлович с интересом протянул руку к хамону. Саша, с видом мученика, взял дольку сыра, Варвара, подмигнув Кристине, наложила себе ветчины с таким видом, будто это была не закуска, а символ победы.
Апофеозом стало вино. Елена Юрьевна принесла одну бутылку — красное. Сашины глаза расширились:
— Мам, там же белое тоже было.
— Одного хватит! — отрезала она и, не доверяя никому, сама принялась наливать, склонялась над каждым бокалом, контролируя струю. Бокалы наполнялись ровно на пару сантиметров от дна.
— Вино — чтобы смаковать, а не чтобы лакать, — пояснила она своё искусство сомелье.
Кристина взяла свой бокал. Тёмно-рубиновое вино пахло ягодами и дорогой кожей, она поднесла его к губам, сделала глоток. Вкус был восхитительным — сложным, бархатистым и абсолютно абсурдным в этот момент. Она запивала им послевкусие варёной картошки и тощей селёдки. Она смотрела на свекровь, которая, наконец усевшись, зорко следила, чтобы никто не взял лишнего кусочка хамона, и её вдруг пронзила истерическая волна. Обида, злость, непонимание — всё это переплавилось в чистейший, острый, почти болезненный смех. Она подавила его, превратив в лёгкий кашель, и встретила понимающий взгляд Вари.
— Ну как, Саш? Хорошее вино? — спросила Варвара, явно наслаждаясь моментом.
— Отличное, — буркнул он, отводя глаза.
— То-то же! Надо жить сейчас, Лен! Надо делиться, пока гости за столом! Тем более, это их подношения.
Елена Юрьевна ничего не ответила, она сидела очень прямо, отрезая крошечный кусочек хамона кончиком ножа, и смотрела куда-то мимо всех, в свою собственную реальность, где деликатесы благополучно дожидались своего часа на балконе, а гости были сыты простой, но здоровой пищей.
Оставшееся время прошло в тщательно поддерживаемом, хрупком перемирии. Говорили всё тише, Рита задремала на диване, обняв коньки. В половине второго Варвара с Евгением Павловичем, шумно всех перецеловав, уехали к себе «догуливать».
Помогая мыть посуду в крохотной кухне, Кристина поймала себя на мысли, что чувствует не злость, а странное любопытство. Что будет дальше? Неужели так и останутся новогодние угощения лежать в кладовке?
Саша укутывал сонную Риту в куртку.
— Ну что, поехали? — спросил он, избегая смотреть матери в глаза.
— Поезжайте, поезжайте, ребёнку спать пора, — ответила Елена Юрьевна, уже снова собранная и сухая. Пирожные, стейки и креветки так и остались в заточении. Подарок Рите — фломастеры — валялся забытый на тумбочке.
В лифте царила гробовая тишина. Морозный воздух во дворе ударил по лицам, трезвя и очищая, Саша усадил Риту на заднее сиденье, укрыл пледом и только тогда, сев за руль и запустив двигатель, тяжело вздохнул.
— Прости, — хрипло сказал он, глядя в тёмное ветровое стекло. — Я не знал, что она… до такой степени.
Кристина смотрела на освещённые окна домов, где люди веселились, отмечали праздник, пили шампанское. Внутри неё всё улеглось, осталась лишь лёгкая, усталая ирония.
— Знаешь, — сказала она спокойно. — Мне её почти жалко.
Она повернулась к мужу, в свете приборной панели его лицо казалось усталым и по-детски виноватым.
— И знаешь что? — голос Кристины стал твёрдым, почти деловым. — Отныне мы ничего дорогого к твоей маме не носим. Никогда. Ни на один праздник. Никаких вин, хамона и мраморных стейков. Максимум — коробку конфет «Ассорти» или какого-нибудь птичьего молока и пару пирожных из соседнего «Бисквита». И точка.
Саша молча кивнул.
Машина тронулась, увозя их из мира бережливой тоски в холодную, ясную новогоднюю ночь, Кристина прикрыла глаза, откинувшись на спинку сиденья. Она думала о том, как завтра они будут есть на завтрак оставшиеся дома круассаны с кофе, как Рита, конечно же, примерит все платья сразу, как они, наконец, нарежут семгу большими, сочными ломтями. И, может быть, откроют белое вино. Просто так.
И эта мысль была слаще любого деликатеса, спрятанного в тёмной кладовке на балконе.