Тишина в квартире была густой, почти осязаемой. Не та благотворная тишина, когда двое понимают друг друга без слов, а тяжелая, настороженная. Алёна мыла посуду, глядя в черный квадрат окна, в котором отражалась желтая полоска кухонного света. Звук льющейся воды заглушал шум душа из ванной. Она вытерла руки, медленно, тщательно, складывая полотенце ровными складками. Ее взгляд упал на стул в гостиной. На его спинке висел пиджак Дениса, темно-синий, хорошей шерсти. Он сбросил его, вернувшись с работы, и повесил на стул своим обычным небрежным жестом. Не в шкаф. Всегда на стул. Раньше это казалось ей милой привычкой, теперь — проявлением глухого, бытового эгоизма. Он знал, что она уберет. Она подошла, чтобы отнести вещь в гардеробную, а завтра — в химчистку. Пиджак пахнул его одеколоном, холодным уличным воздухом и чужим офисом. Она взяла его за плечики, и что-то тяжелое, с глухим стуком, ударилось о деревянную ножку стула.
Алёна нахмурилась. В кармане? Денис не носил в пиджаках ничего тяжелого, только телефон и ключи. Она ощупала внешние карманы — пусто. Потом внутренний, грудной. Ее пальцы наткнулись не на гладкий корпус знакомого айфона, а на что-то другое, более угловатое, завернутое в мягкую ткань.
Она вытащила предмет. Это был телефон. Но не его. Старая модель, с широкими рамками экрана, в потертом бархатном чехле цвета бордо. Чехол был чуть липким от времени. Сердце у Алёны пропустило, а потом отчаянно застучало один-единственный раз, громко, как набат в пустой голове.
Она обернулась. Шум воды в ванной не прекращался. Она стояла посреди комнаты, держа в руках этот чужой, холодный предмет. Объяснения приходили и тут же рассыпались. Рабочий? У него был корпоративный, серый и новый. Старый, забытый? Но он лежал во внутреннем кармане пиджака, который он носил сегодня. Значит, это было нужно.
Палец сам потянулся к кнопке включения. Батарея была почти заряжена. Экран вспыхнул, запросив пин-код. Четыре цифры. Она машинально ввела дату его рождения — доступ закрыт. Свое рождение — снова нет. Глупая, наивная надежда, что он использовал что-то общее, защемила сердце. Она ввела цифры, которые помнила всегда: день их свадьбы.
Экран разблокировался.
Она замерла. Потом, медленно, открыла приложение для сообщений. Было всего три диалога. Два — с номерами без имен, короткие служебные переговоры о поставках стройматериалов. И один — под именем «Сергей».
Сергей. Его друг и партнер по каким-то сторонним проектам, про которых Денис говорил неохотно и скупо: «Мелкое дело, помогаю другу, не забивай голову».
Алёна открыла переписку. Она читала, и мир вокруг начал медленно, но необратимо менять свои очертания. Словно кто-то увеличивал резкость на старом фото, и из приятного размытия проступали уродливые, четкие детали.
Сообщения были от сегодняшнего дня, вчерашнего, позавчерашнего. Сухие, без эмоций.
— Деньги прошли. Наша доля — как договаривались. Твой процент я перевел на «мамин» счет, как ты просил.
—Проверь, пришли?
—Пришли. Новый тендер готов. Нужно больше. Риск выше, но и откат жирнее. Алёна не заметит, если аккуратно.
—Она архитектор, у нее глаз острый на цифры. Будь осторожнее. Сделай через субподряд, запутай следы.
—Боишься? Она твоя жена, а не ревизор.
—Она все видит. Если узнает про эти схемы… она из принципа сдаст нас обоих. Она не понимает, как устроен реальный мир.
Последняя фраза обожгла, как раскаленное железо. «Она не понимает, как устроен реальный мир». А он понимал? Этот мир грязных сделок и «откатов»?
Алёна откинулась на спинку стула, чувствуя, как по телу разливается ледяная слабость. Она открыла банковское приложение на своем телефоне дрожащими пальцами. Зашла в их общий счет, к которому у Дениса тоже был доступ, для крупных покупок. Неделю назад с него ушла крупная сумма. Очень крупная. Денис сказал тогда, что это вложение в оборудование для той самой «мелкой сделки» с Сергеем. Он говорил, что это надежно. Она, скрепя сердце, согласилась — он так горел этой идеей, так хотел доказать, что может сам, без связей отца.
Она положила чужой телефон на стол рядом со своим. Два экрана, две реальности. В одной — их общие планы, смешные фото из отпуска, список покупок. В другой — этот холодный, расчетливый сговор.
Из ванной перестала литься вода. Послышались шаги. Денис сейчас выйдет, распаренный, в полотенце на бедрах, будет улыбаться своей обычной, немного усталой улыбкой. И этот телефон лежал между ними, как бомба, тикающая в бархатном чехле.
Алёна взяла оба телефона в руки. Чужой — тяжелый, как грех. Свой — теплый от ее ладони. Она поняла в тот момент очень простую вещь. Это была не ревность. Не жгучая боль от мысли о другой женщине. Это было другое чувство — плотное, тяжелое, как падение в пропасть. Предательство доверия, которое было фундаментом. Их семья, их общий быт, их планы на ребенка, о котором они начали осторожно говорить — все это оказалось построено на зыбком песке лжи и каких-то серых, липких денежных потоков.
Шаги приблизились. Дверь в ванную приоткрылась, и в комнату повалил пар.
— Алён, ты не видела мой… — начал Денис.
Он замолк, увидев ее лицо. А потом его взгляд перешел на ее руки. На два телефона, которые она держала перед собой, как свидетельство. Его лицо, расслабленное после душа, вдруг обмякло, побледнело. В глазах мелькнуло нечто быстрое, паническое — признание, пойманное с поличным. Он не спросил: «Что это?» Он не сделал вид, что не понимает. Он просто замер, и в этой немой сцене, в тишине, что нависла между ними, прозвучал громче любых слов приговор всему, что они называли семьей.
Он стоял, застывший в дверном проеме, и смотрел. Капли воды падали с его мокрых волос на плечи, оставляя темные следы на светлой майке. В его глазах Алёна прочла все: панику, расчет, попытку найти оправдание, слова, которые могли бы все исправить. Но она уже не хотела их слышать. Эти цифры в переписке, этот «мамин» счет, эта фраза о ее принципах — они говорили громче любых оправданий.
Она молча повернулась, ушла в спальню, оставив его стоять в луже недоумения и страха. Ее движения были медленными, точными, будто она боялась, что одно резкое движение разорвет тонкую пленку, сдерживающую внутри все. А внутри бушевало. Но это была не буря, а что-то иное — холодный, все сжигающий огонь, который не оставляет пепла, только пустоту.
Она подошла к шкафу и открыла его. Пахло им. Деревянными полочками, свежим бельем и его одеколоном, въевшимся в шерстяные костюмы. Она достала с верхней полки чемодан. Не тот яркий дорожный, с которым они летали в отпуск, а старый, темно-серый, почти черный. Он долго пылился на антресоли. Он подходил.
Поставила его на широкую кровать, ту самую, которую они выбирали вместе, споря о жесткости матраса. Расстегнула молнии. Внутри пахло пылью и старым картоном.
Первое, что она взяла, — это та самая рубашка. Нежно-голубая, с тонкими белыми полосками. Она купила ее десять лет назад, на первую серьезную защиту его проекта. Он тогда так нервничал, что забыл дома галстук, и она бежала за ним через весь город, смеясь и ругаясь одновременно. Он защитился блестяще, а потом, уже вечером, обнял ее и сказал, что этот успех наполовину ее. Рубашка потом часто висела на стуле, как и пиджак. Она аккуратно сложила ее, погладила ладонью по складкам и положила на дно чемодана. Теперь это был просто кусок ткани, пропитанный ложью.
Она методично обходила квартиру, собирая его жизнь по кусочкам. Книги с его тумбочки — деловая литература, которую он никогда не дочитывал. Дорогая электрическая бритва, подарок от нее на прошлый день рождения. Футболка с потускневшей надписью, память о каком-то студенческом фестивале. Каждый предмет отзывался глухим эхом в памяти: вот он смеется в этой футболке, вот ворчит, бреясь, вот спит, положив руку на страницу раскрытой книги.
Из ванной она взяла его зубную щетку, пасту, гель для душа с запахом кедра. Выбросить? Нет. Пусть забирает все. До последней мелочи.
Денис не появлялся. Слышно было, как он ходит по гостиной, тихо, крадучись. Потом до нее донесся приглушенный, быстрый разговор. Он звонил. Кому? Сергею? Матери? Голос его был сдавленным, прерывистым.
Алёну это не интересовало. Она закончила упаковывать чемодан. Вещей оказалось не так много, как ей казалось. Десять лет совместной жизни, и все поместилось в один средний чемодан и спортивную сумку, куда она сложила обувь.
Она застегнула молнии. Звук был финальным, как щелчок замка.
Только тогда она позволила себе сесть на край кровати и закрыть лицо руками. Слез не было. Была страшная, давящая тишина внутри. И ясность. Хрустальная, режущая ясность. Все, что строилось с таким трудом — доверие, общие планы, даже это осторожное «давай подумаем о ребенке» — все это оказалось хрупким карточным домиком, а он, желая казаться большим и сильным, дул на карты, даже не замечая этого.
Она взяла свой телефон. Было пять утра. За окном начинал разливаться тусклый, предрассветный свет. Он размывал очертания домов, делал мир нереальным.
Алёна открыла приложение службы доставки. Выбрала курьера с опцией «крупногабаритный груз». Ее пальцы не дрожали. В поле «адрес получателя» она вбила хорошо знакомый адрес дома в старом, престижном районе. Квартира на четвертом этаже. Валентина Петровна Иванова, мать.
В графе «комментарий» она написала: «Для Дениса. Вещи».
Оплатила. Получила подтверждение. Курьер будет через сорок минут.
Она выкатила чемодан в прихожую и поставила рядом с сумкой. Они стояли у двери, как немые свидетели, как гроб с прошлым, который она сейчас вынесет из дома.
Из гостиной вышел Денис. Он был одет, лицо серое, осунувшееся.
—Алёна, давай поговорим. Это не то, что ты думаешь. Сергей все объяснит, — его голос звучал хрипло, он пытался вложить в него убедительность, но получалась только жалкая просьба.
Она посмотрела на него, и ее взгляд, казалось, проходил насквозь, видя не его, а того мальчишку, который боялся не оправдать ожиданий, и того мужчину, который выбрал самый грязный путь, чтобы их оправдать.
—Объяснять уже нечего. Все ясно, — ее собственный голос прозвучал чужим, ровным, без интонаций. — Ты решил свои вопросы так, как решил. Я не хочу в этом участвовать. Даже в качестве молчаливой соучастницы.
—Это для нас! Для нашего будущего! — в его голосе прорвалась отчаянная злость. — Ты думаешь, все честно в этом мире? Я хотел нам безопасности!
—Безопасности? — она чуть склонила голову. — Уводя наши общие деньги в какие-то темные схемы? Говоря про меня «она не понимает»? Это не безопасность, Денис. Это трусость. И ты прикрываешь ею свою жадность.
В дверь позвонили. Трезво, два раза.
Алёна посмотрела на него в последний раз, взялась за ручку двери и открыла.
На пороге стоял молодой парень в яркой куртке с логотипом службы доставки.
—Иванов? Груз?
—Да, — сказала Алёна, отступая и показывая на чемодан и сумку. — Вот, пожалуйста. Адрес указан.
Курьер кивнул, ловко взвалил сумку на плечо и взялся за ручку чемодана. Колеса застучали по плитке в коридоре. Звук удалялся, смешиваясь со скрипом лифта.
Она закрыла дверь. Повернулась. Денис стоял посреди прихожей, и в его позе, в широко открытых глазах было неподдельное, животное недоумение. Он, кажется, до последнего не верил, что она сделает это.
—Ты… ты послала мои вещи… маме? — он выдавил из себя.
—Нет, — тихо ответила Алёна. Она прошла мимо него в гостиную, к большому окну. — Я вернула тебя туда, откуда ты, видимо, так и не ушел. На перевоспитание.
Внизу, на улице, в сизом утреннем свете, она увидела, как курьер загрузил вещи в багажник неброской машины, хлопнул крышкой и сел за руль. Машина тронулась и растворилась за поворотом.
Она опустила штору, резким движением отрезав себя от начинающегося дня. Потом обернулась к нему, все еще стоявшему как истукан.
—Ты можешь идти. Ключ оставь в почтовом ящике.Она не стала ждать ответа. Прошла в спальню, закрыла дверь и прислушалась. Сначала была тишина. Потом тяжелые, неуверенные шаги. Скрежет ключа в замке. Щелчок входной двери. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не тяжелой, а пустой. Пространной. В этой тишине Алёна стояла одна, и только сейчас по ее щеке, медленно и горячо, скатилась первая, единственная слеза. Не от боли. От сожаления о том, что было, и что уже никогда не исправить.
Щелчок замка прозвучал для Алёны как отсечка. Всё. Мост сожжён. Она стояла посреди спальни, и странное ощущение пустоты, возникшее после ухода курьера, начало медленно заполняться гулом в ушах и дрожью в коленях. Адреналин, который держал её всю эту долгую ночь, отступал, оставляя после себя физическую усталость, тяжелую, как свинец. Она медленно опустилась на край кровати, туда, где час назад лежал чемодан. Ладони были влажными. Она вытерла их о колени джинсов, надетых ещё вчера. Нужно было двигаться, что-то делать, чтобы не сойти с ума от этой пронзительной тишины. Первым делом она вернулась в гостиную. Пиджак все ещё лежал на стуле. Чужой телефон лежал на столе рядом с её собственным, черный экран упрекающе смотрел в потолок. Она взяла его, ощутила противный бархат чехла, и бросила в ящик стола, резко захлопнув его. Пусть лежит. Как вещественное доказательство. И тут началось.
Сначала завибрировал её собственный телефон на столе. На экране — «Денис». Она смотрела на пульсирующую надпись, пока звонок не смолк. Через десять секунд — снова. И снова. Он не отправлял сообщений, только звонил, настойчиво и беспощадно, словно пытался пробить брешь в её молчании буравом.
Алёна взяла аппарат, отключила звук и перевернула экраном вниз. Она пошла на кухню, поставила чайник. Механические действия: щелчок тумблера, стопка чашки, шуршание пакетика с чаем. Руки выполняли свою работу, а голова была пустой и гудельной.
Чайник ещё не закипел, когда зазвонил домашний телефон, стационарный, висящий в прихожей. Резкий, дребезжащий звук резанул по нервам. Алёна вздрогнула. Этим аппаратом почти не пользовались, только его мама иногда звонила из деревни. Значит, Денис дозвонился до него, дал номер кому-то или…
Она подошла, посмотрела на дисплей. Незнакомый номер. Но с кодом их города. Она подняла трубку, не сказав ни слова.
— Алёна? — в трубке прозвучал голос, который она узнала бы из тысячи. Низкий, ровный, поставленный, как у диктора старой закалки. В этом голосе всегда чувствовалась власть и не требующая доказательств правота. Валентина Петровна.
—Я слушаю, — голос Алёны прозвучал хрипло. Она сгладила горло.
—Объясни, что происходит. Ко мне только что привезли вещи моего сына. В шесть утра. С курьером.
В голосе свекрови не было ни растерянности, ни беспокойства. Был холодный, сухой запрос начальника к подчиненному, допустившему вопиющий промах.
— Спросите у своего сына, — ответила Алёна, глядя в стену. — Он всё объяснит.
—Он ничего внятного сказать не может! — в голосе впервые прорвалось раздражение, стальной прут дрогнул на мгновение. — Он твердит какую-то чушь про телефон и твою истерику. Я требую ясности. Немедленно.
Слово «требую» задело Алёну, как щелчок по открытому нерву. Эта женщина всегда что-то требовала. Требовала внуков. Требовала, чтобы Денис взял на себя больше семейного бизнеса. Требовала приезжать каждое воскресенье на обед. И вот теперь, когда её сын устроил настоящий пожар, она тоже требовала — объяснений.
—Ясность проста, — сказала Алёна, делая ударение на каждом слове. — Ваш сын вёл двойную жизнь. Не с любовницей, с чем я, может быть, ещё как-то смирилась бы. Он вёл двойную финансовую жизнь. Заводил тайные счета, участвовал в сомнительных схемах, воровал деньги из нашего общего бюджета. У него был второй телефон для переговоров об «откатах». Он обсуждал с партнёром, как скрыть это от меня, потому что я «не понимаю, как устроен реальный мир». Вот и вся ясность.
На другом конце провода воцарилась тишина. Но это была не растерянная тишина Дениса. Это была тишина тяжёлая, аналитическая, словно Валентина Петровна мгновенно пересчитывала все риски и убытки. Слово «откаты» явно произвело на неё впечатление, куда большее, чем возможная измена.
—Где доказательства? — последовал вопрос уже через мгновение, но тон стал другим. Менее требовательным, более деловым.
—У меня в столе лежит тот самый телефон. Вся переписка там. Я сняла скриншоты. Я видела списание с нашего счёта. Доказательств предостаточно.
—Это… безрассудство, — произнесла Валентина Петровна, и Алёна впервые услышала в её голосе что-то, отдалённо напоминающее страх. Не за сына, а за нечто большее. — Где он сейчас?
—Не знаю. Выгнала. Ключ, надеюсь, оставил в ящике. Больше он здесь не живёт.
—Ты не имела права! — голос вновь зазвенел сталью. — Выбрасывать мужа из дома, как щенка! Это его квартира тоже!
—Куплена на мои деньги, Валентина Петровна, — холодно парировала Алёна. — На первые крупные гонорары от моих проектов. Денис тогда как раз остался без работы после конфликта с вашим управляющим. Вы это прекрасно помните. Так что право я имею. И разговаривать на эту тему больше не буду.
Она хотела положить трубку, но голос свекрови остановил её.
—Подожди. Ты что собираешься делать? Писать заявления? Поднимать шум?
В этом вопросе Алёна уловила главный страх.Шум. Пятно на репутации. Скандал, который может дойти до деловых партнёров, до той самой фабрики.
—Я пока ничего не собираюсь. Кроме как жить своей жизнью. А что будет делать ваш сын и его друг Сергей — меня не касается. Пока они не переступят черту. До свидания.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Ладони снова были влажными. Она глубоко вдохнула. Чайник давно вскипел и отключился.
И тут её личный телефон, лежащий в гостиной, снова ожил. Он беззвучно вибрировал о дерево стола, двигаясь, как раненый жук. Алёна подошла, перевернула. «Денис». Десятый, наверное, звонок. Или пятнадцатый.
Она вдруг почувствовала приступ дикой, неконтролируемой ярости. Ко всем этим разговорам, к этому давлению, к этой лжи. Она схватила телефон и нажала на зеленую кнопку.
—Что?! — её голос прозвучал как хлопок бича.
На той стороне секунду царило молчание, будто её резкость ошеломила Дениса.
—Алён… слушай, пожалуйста… — он говорил быстро, захлёбываясь, голос был сиплым от сигарет или от слёз. — Я всё объясню! Это была одна ошибка! Однажды! Я запутался, мне было нужно доказать…
—Доказать что? — перебила она ледяным тоном. — Что ты можешь быть таким же грязным дельцом, как твой друг Сергей? Что ты можешь врать жене в лицо, обсуждая её за спиной? Ты доказал. Поздравляю.
—Ты не понимаешь, какое на мне давление! Мама, фабрика, эти долги отца…
—Не смей сваливать на мать и на мёртвого отца! — крикнула она, и впервые за весь разговор её голос сорвался. — Ты взрослый мужчина! Ты сделал выбор! Ты выбрал воровство и ложь! И ты хотел, чтобы я была твоей молчаливой сообщницей! Нет, Денис. Я не буду мыть твоё грязное бельё. Ни физическое, ни финансовое. Поговори с Сергеем. Поговори с мамой. Они, кажется, прекрасно понимают твой «реальный мир».
Она услышала, как он шумно выдохнул в трубку, почти рыдая.
—Я всё исправлю! Верни меня! Я отдам все деньги, я порву с Сергеем!
—Слишком поздно, — прошептала она. И это была правда. Доверие было не стеклом, его можно склеить. Оно было водой. Пролилось — и его не собрать. — Не звони мне больше сегодня.
Она положила трубку. Потом взяла телефон, открыла настройки и заблокировала его номер. И номер Валентины Петровны на всякий случай. Мир мгновенно погрузился в тишину. Настоящую, глубокую. Алёна подошла к окну, отдернула штору. День вступил в свои права, серый и невыразительный. Где-то там бродил её муж, мужчина с чемоданом вещей у матери, с пачкой проблем и с разбитой жизнью. А здесь, в этой тихой квартире, стояла она. С разбитой жизнью — тоже. Но с одной принципиальной разницей. Её жизнь была разбита правдой. А его — построена на лжи. И в этой мысли, горькой и чёрствой, было единственное, за что можно было зацепиться, чтобы не утонуть.
Тишина после звонков была обманчива. Она давила на уши, как вата, и каждая случайная трещотка лифта в подъезде или гул машины за окном заставляла Алёну вздрагивать. Она понимала, что не может просто сидеть и ждать. Нужно было действие, физический труд, чтобы вытеснить из себя этот ком отчаяния и злости.
Она решила довести начатое до конца. Если уж выгнала, то пусть не останется ничего, ни одной его нитки, ни одного напоминания в привычном пространстве. Мысль была жесткой, почти жестокой, но она цеплялась за нее, как за спасательный круг. Так она сохраняла хоть какую-то видимость контроля.
Алёна направилась в кладовку — узкое помещение за кухней, заставленное коробками, старыми чемоданами и сезонными вещами. Включила свет. Лампочка мигнула и зажглась, отбрасывая резкие тени. На крючке у дальней стены висела она — старая, потертая на локтях куртка Дениса, темно-зеленого цвета, почти армейская. Он не носил ее годами, но и выбросить не решался. «Счастливая», — говорил он как-то смущенно. Алёна тогда не стала допытываться. Теперь она понимала: это была не просто вещь. Это был символ. Символ времени, когда у них не было ни денег, ни связей, ни этой давящей ответственности перед семьей и карьерой. Времени, когда они были просто Алёной и Денисом.
Она сняла куртку с крючка. Ткань была грубой, прохладной. Пахло нафталином, пылью и чем-то неуловимо знакомым — дешевым мылом и ветром, может быть. Она собиралась бросить ее в мешок для старой одежды, но руки сами собой начали проверять карманы. Привычка. Старая, бережливая привычка проверять карманы перед стиркой.
Внутренний карман на молнии был пуст. В одном из наружных — засохший катышек, похожий на леденец. А в другом, глубоком, правом, ее пальцы наткнулись на что-то шуршащее и плотное. Не монета. Бумага.
Алёна вытащила смятый конверт из плотной, желтоватой бумаги. Конверт был старый, уголки его истрепались, а адрес, написанный от руки синими чернилами, давно выцвел. Она не сразу поняла, что держит в руках. Может, старое письмо от какой-то поклонницы? Школьной любви? Ее сердце, уже израненное, болезненно сжалось.
Она вышла из кладовки на свет и села за кухонный стол. Конверт не был заклеен. Внутри лежало несколько сложенных вчетверо листов такой же пожелтевшей бумаги в линейку, исписанных аккуратным, без наклона, женским почерком. Алёна узнала этот почерк. Это был почерк Валентины Петровны. Только более резкий, угловатый, каким он был много лет назад.
Она развернула первый лист. Даты не было. Но стиль, тон — все говорило само за себя.
«Уважаемый Виктор Степанович,
В соответствии с нашей беседой от 16-го числа, высылаю вам уточненные расчеты по текущим расходам. Сумма, как мы и договаривались, остается в силе и является окончательной. Учтите, что моё положение не позволяет дальнейших проволочек. Решение о заключении брака должно быть принято в течение двух недель. Это обезопасит и вас, и будущего наследника фабрики от лишних вопросов и пересудов. Мои условия неизменны: брачный контракт с указанием долей, оформление части акций на мое имя сразу после регистрации, и ваше публичное признание ребенка. В противном случае, я буду вынуждена рассмотреть иные варианты, включая обращение к вашему основному партнеру, господину Ш., который, как мне известно, весьма заинтересован в стабильности поставок...»
Алёна перечитала абзац дважды. Воздух словно загустел. Это было не любовное письмо. Это был ультиматум. Холодный, расчетливый, коммерческий документ. Она медленно развернула следующий лист. Там были сухие выкладки: ежемесячные расходы на жилье, питание, врача. Бюджет. План. Не было ни слова о чувствах, о ребенке как о ребенке. Только «будущий наследник фабрики». И угрозы.
Третий лист был письмом, написанным позже, черной шариковой ручкой, почерк чуть нервнее.
«Виктор,
Брак заключен, необходимые документы подписаны. Общественность и сотрудники восприняли новость ожидаемо. Теперь касательно основных моментов. Ребенок родится в июле. Для всех, включая его, ты будешь отцом. Никаких упоминаний о твоей неспособности иметь детей и о нашем соглашении. Это тайна. Она принадлежит нам двоим и служит гарантией. Я выполняю свою часть: даю тебе наследника и репутацию полноценного мужчины. Ты выполняешь свою: стабильность, статус, фабрика. Наши личные отношения, как и договаривались, прекращаются с сегодняшнего дня. Мы партнеры. И родители. По форме. Не вздумай подпускать к ребенку того человека. Я буду следить».
Алёна выпустила лист из рук. Он плавно опустился на стол. В ушах стоял оглушительный звон. Все кусочки мозаики, которые она подсознательно собирала годами, вдруг разом встали на свои места. Холодность Валентины Петровны. Ее болезненная, почти маниакальная забота о фамилии, репутации, наследстве. Вечная неудовлетворенность Денисом, его постоянное ощущение, что он «не дотягивает», «не соответствует». Его панический страх оказаться недостойным, слабым, «не своим».
Отец Дениса, уважаемый Виктор Степанович, не был его отцом. Он был инкубатором для наследника, ширмой для больного самолюбия и финансовым партнером. А настоящий отец… «тот человек», которого нельзя подпускать. Кто-то, от кого зависел бизнес. Может, тот самый «господин Ш.»?
Она думала, что Денис погряз в грязных аферах из-за жадности или слабости. А он… он был в клетке. В клетке, построенной его собственной матерью из ледяных расчетов, брачных контрактов и огромной, незыблемой лжи, которая стала фундаментом его жизни. Он пытался вырваться, заработать свои деньги, доказать, что он не просто «будущий наследник», сфабрикованный по договоренности. И в попытке доказать свою самостоятельность, он совершил ту самую ошибку, которую Алёна не могла простить. Он выбрал тот самый «реальный мир», которым так пугала его мать — мир без правил, мир откатов и тайных телефонов. Слезы наконец хлынули. Но это были не слезы жалости к нему. Это были слезы яростного, бессильного сострадания к тому мальчику, которым он был, и к тому мужчине, которым он так и не сумел стать из-за этой страшной правды, которую он, должно быть, нёс в себе все эти годы. Она представила его, подростком, нашедшего эти письма. Что он почувствовал? Ужас? Облегчение? Понимание, почему мать смотрит на него как на проект, а не как на сына? Она взяла куртку, прижала её к лицу. Больше не пахло ветром и свободой. Пахло тайной. И болью. Её ярость, такая чистая и направленная, внезапно утратила чёткость границ. Перед ней был уже не просто предатель. Перед ней была трагедия, растянувшаяся на всю жизнь.
— Боже мой, — прошептала она в грубую ткань. — Что же она с тобой сделала? И что же ты, дурак, сделал со мной, пытаясь от этого сбежать?
Теперь она понимала всё. И от этого понимания не стало легче. Стало в тысячу раз тяжелее. Потому что прощать всё равно было нельзя. Но и ненавидеть — уже не получалось. Оставалась только эта горькая, всепроникающая горечь за него, за себя, за всё, что было и что могло бы быть, если бы не эти пожелтевшие листки, хранившиеся в кармане счастливой куртки.
Алёна не знала, сколько времени просидела за кухонным столом, уставившись в стену. Желтые листки лежали перед ней, как обвинительный акт, выписанный не ему, а целой жизни. Гнев больше не горел ровным пламенем. Он потух, оставив после себя тяжелый, удушливый пепел понимания. И боль. Теперь боль была не острой, а разлитой, ноющей, как старая рана. Она услышала шорох в прихожей. Не звонок. Не стук. Тихий, неуверенный звук ключа, входящего в замок. Скрип. Пауза. Потом щелчок — дверь медленно открылась.
Алёна не двинулась с места. Она знала, кто это. Она не бросила ключ в ящик, она положила его туда аккуратно. Старая привычка. И теперь эта привычка впускала в её опустевшее убежище призрак её прошлого. Шаги были тихими, шаркающими. Он появился в дверном проеме кухни, и она едва узнала его. Прошло меньше суток, но человек перед ней казался на десять лет старше. Лицо серое, землистое, с резкими тенями под глазами. Он был небрит, волосы всклокочены. На нем были те же джинсы и свитер, что и вчера, но выглядели они теперь помято, мешковато, будто он за ночь ссохся. В руках он ничего не нес. Вещи остались у матери. Он пришел с пустыми руками.
Они молча смотрели друг на друга. Он не пытался подойти ближе, не пытался что-то сказать сразу. Он просто стоял, и в его позе читалось такое глубокое, животное утомление, что даже обида дрогнула.
— Я не знал, куда идти, — наконец произнес он. Голос был хриплым, глухим, словно он не спал и не пил воды. — Постоял у подъезда. Потом понял, что ключ… ты оставила его в ящике.
Он сказал это не как упрек, а как констатацию странного, необъяснимого милосердия.
— Чтобы ты не ночевал в подъезде, — тихо ответила Алёна. Её собственный голос звучал отчужденно, но без вчерашней ледяной злобы. — Это все.
Он кивнул, будто это было разумно. Потом его взгляд упал на стол, на разложенные листки. Он замер, глаза расширились. Он узнал их. По его лицу пробежала судорога — не удивления, а горького, давно знакомого стыда.
— Ты нашла их, — это было не вопрос. Констатация. Он медленно подошел и сел на стул с противоположной стороны стола, не касаясь писем. Сел тяжело, согнувшись, положив руки на колени. — В куртке.
—Да.
—Я нашел их, когда мне было шестнадцать. Рылся в старых вещах отца после его похорон. — Он говорил монотонно, глядя куда-то мимо нее, в свое прошлое. — Сначала не понял. Потом перечитал раз десять. И всё встало на свои места. Почему мать смотрела на меня как на экспонат. Почой отец… Виктор Степанович… был со мной так, словно я дорогая, но чужая покупка. Вежливо, ответственно, но без… без тепла.
Он замолк, сглотнув ком в горле.
—Почему не сжег? — спросила Алёна.
—Не знаю. Доказательство, наверное. Что я не сошел с ума. Что этот холод — не мне кажется. Что я… — он замялся, подбирая слово, — недоделанный. С самого начала. Продукт сделки.
Он поднял на нее глаза, и в них была такая бездонная боль, что Алёна невольно отвела взгляд.
—И ты решил доказать всем, что ты полноценный? Вот так? Через воровство и ложь? — в ее голосе снова прорвалась горечь.
—Я хотел доказать себе! — вырвалось у него, и в голосе впервые появился накал, отчаяние. — Что я могу сам! Без ее фабрики, без ее связей, без этого проклятого наследства, которое на самом деле не мое! Я хотел прийти к тебе и сказать: «Вот, Алён, я сделал это. Своими силами. Теперь мы свободны. Мы можем купить свой дом, не отчитываясь перед ней. Мы можем завести ребенка, и он будет просто нашим ребенком, а не «продолжателем династии»!»
Он говорил быстро, задыхаясь, слова вылетали пулеметной очередью, копившиеся годами.
—Сергей… он казался выходом. Он говорил: «Все так живут, Денис. Ты наивен. Мир держится на откатах и связях. Твоя мать это знает лучше всех». И я… я поверил. Я подумал: один раз. Один раз я сыграю по их грязным правилам, получу стартовый капитал, а дальше — всё честно. Но один раз потянул за собой другой. Чтобы скрыть первый, нужен был второй. Потом третий. Я запутался. Я уже боялся тебе сказать, потому что ты… ты для меня всегда была совестью. Той самой чистой, правильной точкой. И я знал, ты отвернешься. Как и сделала.
Он умолк, опустив голову. Плечи его ссутулились еще больше.
—А про «мамин» счет? — спросила Алёна, заставляя себя быть твердой.
—Это не ее личный. Это старый фамильный, на него когда-то отчисления шли. Я думал… если что-то пойдет не так, я скажу, что коплю ей на лечение. Бред. Я понимаю. Я просто тонул и хватался за соломинки. Я стал тем, кого сам же ненавидел. Лицемером. Вором. Трусом.
В кухне воцарилась тишина, которую нарушал только его тяжелый, неровный вдох.
—Почему ты не сказал мне тогда, в самом начале? Про письма? Про то, что ты чувствуешь? — голос Алёны дрогнул.
—Сказать что? Что я ненастоящий? Что моя жизнь — бутафория, а я сам — афера? — он горько усмехнулся. — Ты бы посмотрела на меня с жалостью. А я не хотел жалости. Я хотел быть для тебя сильным. Настоящим. А стал… этим.
Алёна закрыла глаза. Перед ней стоял не враг. Перед ней стоял потерянный, искалеченный человек. Его преступление не стало меньше от этих слов. Оно стало… понятным. Как симптом страшной болезни, корни которой уходили глубоко в прошлое.
—Ты боялся, что я, как и твоя мать, полюблю в тебе только наследство и фамилию? — прошептала она, повторяя мысль, которая пришла ей раньше.
Он вздрогнул, поднял на нее взгляд, полный изумления и боли.
—Да. Наверное. Боялся. Ты такая… цельная. Независимая. Сама себя сделала. А я — суррогат. Удачная подделка.
— Ты недооценил меня, — сказала Алёна твердо, открыв глаза. В ее голосе вернулась сила. — И себя. Самый большой обман — не тот, в который ты ввязался с Сергеем. Самый большой обман — это то, что ты сам в него поверил. Что ты «суррогат». Ты прожил со мной десять лет. Строил дом, плакал со мной над глупыми фильмами, поддерживал меня, когда у меня были провалы. Это был не суррогат. Это был ты. А тот, кто взял телефон и стал воровать, — это маска. Уродливая, страшная маска, которую ты надел, потому что тебе с детства внушали, что без нее ты — ничто.
Он смотрел на нее, и по его грязному, усталому лицу медленно поползли слезы. Он не всхлипывал, не рыдал. Они просто текли, беззвучно и обильно, смывая часть той серости.
—Что же нам теперь делать? — спросил он, и в его вопросе была полная, беспросветная потерянность.
Алёна долго смотрела на него. На этого сломленного мужчину, который был и жертвой, и предателем.
—Я не знаю, — честно сказала она. — Я не могу взять тебя обратно. Доверие не вернется по щелчку. Даже теперь, когда я всё понимаю. Ты сломал что-то очень важное.
Он кивнул,ожидая приговора.
—Но я и не прогоняю тебя снова. Не сейчас. Ты можешь переночевать на диване. Один раз. Завтра… завтра мы будем думать, что делать дальше.
Это не было прощением. Это была передышка. Поле боя после битвы, где не осталось победителей, только раненые и руины. Но даже в этом была капля милосердия, на которую у нее еще хватило сил. Потому что теперь она видела не просто мужа, с которым поссорилась. Она видела человека, которого бесконечно жалко и за которого до сих пор, вопреки всему, страшно болело сердце.
Он остался. Спал на диване в гостиной, укрытый старым пледом, который пахло пылью и одиночеством. Алёна провела ночь в спальне, не сомкнув глаз, прислушиваясь к тишине, нарушаемой только тяжёлым, неровным дыханием из-за двери. Утром она вышла и обнаружила диван пустым. Плед был аккуратно сложен. На кухонном столе стояла немытая чашка из-под чая — его немой знак присутствия. Самого Дениса не было. Она не стала его искать. Возможно, он вышел пройтись, чтобы собраться с мыслями. Возможно, ушёл к матери окончательно. Эта неопределённость была частью новой, странной реальности, где привычные ориентиры исчезли. Около одиннадцати утра раздался звонок в дверь. Чёткий, властный, три раза подряд. Не почтальон и не курьер. Алёна подошла к глазку. На площадке стояла Валентина Петровна. Не в своей обычной норковой шубе, а в строгом тёмно-синем пальто, шёлковый платок на голове подобран с безупречной, почти военной точностью. Лицо, обычно бесстрастное, было напряжено, уголки губ поджаты. В руках — не сумка, а небольшая дипломат из гладкой кожи.
Алёна глубоко вздохнула и открыла дверь. Они молча измерили друг друга взглядом.
—Войдите, — сказала Алёна, отступая.
Валентина Петровна вошла, окинула быстрым, оценивающим взглядом прихожую, словно проверяя, не испортили ли её стены, и прошла в гостиную, не снимая пальто. Она села в кресло, поставив дипломат рядом, и сложила руки на коленях. Алёна осталась стоять у края дивана, создавая дистанцию.
—Где Денис? — спросила свекровь без предисловий.
—Не знаю. Ушёл утром.
—И вы позволили ему уйти в таком состоянии?
—Он не ребёнок, Валентина Петровна. Он взрослый мужчина, который сам принимает решения и сам несёт за них ответственность.
Свекровь чуть скосила глаза, услышав знакомую, но неожиданно направленную против неё формулировку.
—Перестанем ходить вокруг да около, — холодно сказала она. — Вы устроили скандал, выставили моего сына на улицу, поставили под удар его репутацию и, как следствие, репутацию семьи. Я приехала это исправить.
— Исправить? — Алёна чуть склонила голову. — Интересно, как?
—Есть чёткий план, — Валентина Петровна открыла дипломат и вынула оттуда стопку документов, аккуратно подшитых в прозрачные файлы. — Первое: Денис публично, в моём присутствии, приносит вам извинения за «временную финансовую неосмотрительность». Второе: все недостающие средства возвращаются на ваш общий счёт из семейных резервов. Третье: его увольняют с нынешнего места работы по собственному желанию. Четвёртое: он поступает на должность заместителя директора на фабрику. Под моим контролем. И пятое, самое главное: вы оба делаете вид, что ничего не произошло. Вы прекращаете этот абсурд с раздельным проживанием и начинаете готовиться к рождению наследника. Семья — это крепость. Трещины в ней не выставляют на всеобщее обозрение, их аккуратно заделывают изнутри.
Она положила документы на журнальный столик, как королева, подписывающая указ. В её голосе не было сомнений. Это была не просьба, не предложение. Это был ультиматум, отточенный годами управления людьми и делами.
Алёна посмотрела на эти аккуратные файлы, потом на безупречное, каменное лицо женщины напротив. И её охватило не чувство гнева, а что-то иное — глубокая, почти физическая печаль.
—Это тот самый «реальный мир», о котором вы его учили, да? — тихо спросила Алёна. — Где всё решают деньги, связи и красивая ложь? Где можно купить решение любой проблемы, лишь бы сохранить фасад?
— Не говорите высокопарных глупостей, — отрезала Валентина Петровна, но в её глазах мелькнула искорка раздражения. — Я предлагаю практическое решение, которое сохранит вашу семью.
—Какую семью? — голос Алёны окреп. — Ту, что построена на том, что вы только что описали? На «неосмотрительности», которая на деле является воровством? На деньгах, которые вы кинете, как кость, лишь бы замять скандал? На его полном подчинении вам на фабрике? Это не семья. Это корпорация. А я не хочу быть сотрудником в вашей корпорации, Валентина Петровна.
Свекровь выпрямилась в кресле. Её взгляд стал ледяным буром.
—Вы понимаете, что отказываясь, вы рубите сук, на котором сидите? Без поддержки семьи вам будет тяжело. Очень тяжело.
—Я и раньше жила без поддержки вашей семьи. И построила всё, что имею, сама. Эта квартира, моя карьера — всё это моё, а не фамильное. И доверие, которое было у меня к вашему сыну, тоже было моё. Он его сжёг. Вы не можете положить его обратно в банк, как эти ваши деньги.
Алёна сделала шаг вперёд, её голос зазвучал чётко и неоспоримо.
—Вы знаете, я нашла не только телефон. Я нашла старые письма. В куртке. Те самые, что он хранил с шестнадцати лет.
Лицо Валентины Петровны не дрогнуло, но её пальцы, лежавшие на коленях, судорожно сцепились. Костяшки побелели. Она молчала, и эта тишина была красноречивее любых слов. Она понимала, о чём речь.
—Так вот, — продолжала Алёна, — вы построили свою крепость на тайне. На сделке. И вы держали в заложниках своего сына всю его жизнь, внушая ему, что он — ваше достижение, ваш проект. Он пытался вырваться, и сломался. А теперь вы предлагаете мне войти в эту крепость и тоже стать заложницей. Молчать, закрывать глаза, рожать «наследника» для вашей династии. Нет.
Валентина Петровна медленно поднялась. Она была выше Алёны, и её осанка, её взгляд всё ещё излучали власть. Но в этом взгляде появилась трещина — не злости, а странного, усталого недоумения.
—Что же вы предлагаете? Разрушить всё до основания? Остаться одной? Выбросить десять лет жизни?
—Я предлагаю начать строить заново, — сказала Алёна. — Если это вообще будет возможно. Но строить не на лжи, не на деньгах и не на страхе. А на правде. Какой бы горькой она ни была. Ваш сын должен сам разгрести ту яму, в которую себя загнал. Не вы за него. Он сам. И только тогда, может быть, между нами что-то сможет вырасти. А может, и нет. Но это будет честно.
Она посмотрела на документы на столе.
—Заберите ваше «решение». Оно мне не нужно.
Валентина Петровна стояла неподвижно несколько секунд. Потом резким движением собрала бумаги, сунула их обратно в дипломат и щелкнула замками. Она посмотрела на Алёну, и в её взгляде уже не было презрения. Было что-то иное — почти уважение, смешанное с досадой и… страхом. Страхом перед тем, что её система, её железная логика, разбилась о какую-то непонятную, женскую, принципиальную глупость.
—Вы идеалистка, — произнесла она наконец, и в её голосе не было прежней силы, только констатация. — Идеалисты редко бывают счастливы.
—А вы? — тихо спросила Алёна. — Вы счастливы в своей крепости?
Валентина Петровна не ответила. Она резко развернулась и направилась к выходу. В дверях она обернулась.
—Вы лишаете его последней опоры.
—Нет, — покачала головой Алёна. — Я предлагаю ему впервые в жизни найти опору в самом себе. А не в вас. И не во мне.
Дверь закрылась. Алёна подошла к окну и увидела, как прямая, негнущаяся фигура в тёмно-синем пальто села в чёрную машину у подъезда. Машина тронулась и исчезла. В квартире снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. После шторма наступил штиль. Не мирный, а выжженный, пустой, но свой. Алёна сделала свой выбор. Самый трудный. И теперь оставалось только ждать, сделает ли свой выбор Денис. Или так и останется вечным пленником материнской крепости, даже если её стены теперь были для него не защитой, а тюрьмой.
Денис вернулся под вечер. Он вошёл тихо, постучав перед этим, словно гость, а не хозяин. Вид у него был менее потерянный, но сосредоточенный и усталый до самого дна. Он увидел Алёну, сидящую в гостиной с книгой в руках — она не читала, просто держала её, чтобы занять руки.
— Мама была здесь, — сказала она, не задавая вопроса.
—Я знаю, — он кивнул, снимая куртку. Он был в той самой старой, «счастливой» куртке. Теперь она висела на нём не как символ свободы, а как доспехи, в которых он шёл на последний бой. — Я встретил её у подъезда. Она рассказала о вашем разговоре.
Он прошёл на кухню, налил себе воды, выпил залпом, опёрся руками о столешницу.
—Я всё обдумал. Сидел в парке, смотрел на уток, — он тихо, беззлобно усмехнулся. — Глупо, да? И понял, что ты права на все сто. Мамино предложение — это капкан. Уютный, бархатный, с полной тарелкой, но капкан. В нём я навсегда останусь тем мальчиком, который должен, который обязан, который боится. Или тем подлецом, который прячется за юбкой матери.
Он повернулся к ней. В его глазах не было мольбы. Была решимость, выстраданная и хрупкая.
—Я хочу всё исправить. Не её способом. Не деньгами и не ложью. По-настоящему. Но я не смогу один. Сергей… он не отступит просто так. И я, если честно, боюсь.
Алёна отложила книгу. Она смотрела на него, оценивая не слова, а того человека, что стоял перед ней. Он не просил вернуть его. Он просил помощи, чтобы сделать последний шаг в том болоте, куда сам зашёл.
—Что ты хочешь сделать? — спросила она ровно.
—Я хочу пойти к нему. К Сергею. И сказать всё. Что я выхожу из всех этих схем. Что я готов понести ответственность. Но если он попытается давить или шантажировать, мне нужна… поддержка. Не финансовая. Просто… чтобы ты была рядом. Как свидетель. Чтобы он понял, что я не один, и что мы не будем молчать.
Он сделал паузу, подбирая слова.
—У тебя есть тот телефон. Скриншоты. Это доказательства не только против меня, но и против него. Я не хочу ими давить. Я хочу, чтобы они были просто фактом. Чтобы он знал — если что, правда выйдет наружу. Не через маму, не через её связи. А просто… выйдет.
Алёна долго молчала. Риск был огромен. Сергей мог взорваться, мог угрожать. Но в предложении Дениса была та самая зрелость, которой она в нём не видела. Он не бежал от последствий. Он шёл навстречу им, пытаясь выйти с наименьшими потерями для всех. Почти с достоинством.
—Хорошо, — наконец сказала она. — Я пойду с тобой. Но не как твоя жена. Как… партнёр в этой истории. И мы берём диктофон. На всякий случай. Чтобы всё было чисто.
На следующее утро они ехали в офис Сергея молча. Алёна вела машину. Денис сидел рядом, сжав кулаки. Он смотрел в окно, и его лицо было бледным, но твёрдым.
Сергей принял их в своём кабинете, просторном и холодном, с огромным столом из тёмного дерева. Он был улыбчив, но глаза оставались плоскими, как у змеи.
—Денис! Алёна! Какая неожиданность. Миритесь? — он жестом предложил сесть.
— Нет, Сергей, не миримся, — сказал Денис, оставаясь стоять. Алёна встала рядом, чуть позади, демонстрируя солидарность, но не вмешиваясь. — Я пришёл сказать, что выхожу из игры. Всё. Больше никаких тендеров, откатов, серых схем. Я начисто.
Улыбка на лице Сергея застыла, затем медленно сползла.
—Шутишь? Ты в курсе, сколько всего завязано? Ты хочешь всех подвести?
—Я никого не хочу подвести. Я хочу перестать врать и воровать. Деньги с последней сделки… я постараюсь их вернуть в компанию. Не сразу, но верну. Свой долг я отработаю.
—Ты? Отработаешь? — Сергей фыркнул, его тон стал презрительным. — Денис, очнись. Ты ничего без меня не сделаешь. Ты просто мамин сынок, который решил поиграть в большого дядю. И проиграл. А теперь хочешь сбежать? Не выйдет. У меня на тебя достаточно компромата. И на твою мамочку, кстати. Она не обрадуется скандалу.
Именно этого и боялся Денис. Алёна видела, как он напрягся. Но он не отступил.
—У меня тоже есть кое-что, — тихо сказал он. — Весь наш разговор здесь и сейчас записывается. И у моей жены есть полная переписка с того телефона. Если со мной, с ней или с моей семьёй что-то случится, это всё окажется в прокуратуре, в налоговой и у главного директора холдинга. Не только про нас двоих. Про все твои схемы, Сергей.
Сергей побледнел. Его глаза метнулись от Дениса к Алёне. Алёна молча кивнула, подтверждая слова. Она видела, как в его голове идут расчёты. Рисковать всем ради того, чтобы наказать Дениса? Невыгодно.
—Ты… идиот, — прошипел он, но злость была уже бессильной. Он понимал, что его блеф сорван. — Ты сожжёшь себя вместе со мной.
—Может быть, — согласился Денис. — Но я предпочитаю сгореть честно, чем медленно гнить в твоём болоте. Я ухожу. Официально. Пиши заявление о моём увольнении по собственному желанию. Сегодня. И мы… мы разойдёмся мирно.
Минуту в кабинете царила гробовая тишина. Сергей с ненавистью смотрел на них, потом махнул рукой.
—Ладно. Вали отсюда. Герой. Надеюсь, твоя принципиальная жена прокормит тебя, когда ты останешься без гроша в кармане.
—Это уже мои проблемы, — сказал Денис.
Они вышли, не оборачиваясь. На улице Денис прислонился к стене здания, закрыл глаза и глубоко, с дрожью, выдохнул.
—Всё. Всё кончено.
—Нет, — поправила его Алёна, глядя на поток машин. — Всё только начинается.
Их путь домой был снова молчаливым, но теперь в машине висело не напряжение, а странное, обоюдное истощение. Битва была выиграна, но война за их жизни только начиналась.
Вечером они сидели в той же гостиной, где всё началось. Денис на диване, Алёна в кресле. Между ними была пропасть, но теперь через неё перекинули шаткий мостик из общего действия.
—Я сниму комнату, — сказал Денис. — Завтра же начну искать любую работу. Грузчиком, курьером, неважно. Буду возвращать долг компании. Это займёт годы, но я сделаю это.
—А фабрика? — спросила Алёна.
—Фабрика — это мамин мир. Я в него больше не вернусь. Я должен научиться стоять на своих ногах. Настоящих.
Алёна кивнула. Это было правильно. Это было единственно возможное.
—Я не могу предложить тебе вернуться, — сказала она честно. — Слишком много сломано. Я не знаю, смогу ли я снова тебе доверять. Когда-нибудь. Но… я не против, если ты будешь звонить. Иногда. Рассказывать, как идут дела.
Это было не прощение. Это было перемирие. Возможность для него — исправить ошибку самому. Возможность для неё — посмотреть, кем он станет, когда исчезнет давление матери, тень фабрики и соблазн лёгких денег.
— Спасибо, — прошептал он, и в его голосе снова задрожали слёзы, но на этот раз — не от отчаяния, а от благодарности за этот шанс, которого он не заслужил.
Через неделю Алёна купила в аптеке тест. Две полоски проявились почти сразу, яркие и неоспоримые. Она сидела на краю ванной, держа в руках пластиковую палочку, и чувствовала не радость, а тихий, спокойный ужас перед этой новой, колоссальной ответственностью.
Она не побежала звонить Денису. Она положила тест в коробочку и спрятала в дальний ящик. Потом вышла на балкон. Вечерело. Где-то в городе он теперь жил, в съёмной комнате, искал работу грузчиком и пытался собрать себя по кусочкам.
Ребёнок. Их ребёнок. Он должен родиться в другом мире. Не в мире лжи и фасадов. В мире, который они, может быть, смогут построить. Или нет. Но она дала ему шанс. А теперь даст шанс и этому новому человеку.
Она положила руку на ещё плоский живот.
—Ничего, — прошептала она в прохладный воздух. — Папа у нас честный. Иногда слишком поздно, но всегда — честный. И это дороже любой фабрики.
Это был не финал. Это было тяжёлое, неочевидное начало новой истории, первый шаг по тонкому льду. Но лёд был прозрачным, и под ним не было тёмной воды тайн. Только глубина неизвестности, которую теперь предстояло исследовать вместе, но по отдельности, пока не научатся снова доверять шагу друг друга.