Бабушка Зина всегда говорила, что я — ее единственный глоток свежего воздуха. А кто я? Игорь. Тогда мне было двадцать пять, и я был классическим челноком с рынка. Стоял на «Салтыковке» с утра до ночи, продавал китайские пуховики и турецкие свитера «Босс» с кривыми буквами.
90-е, господа. Наследство? Да кому оно нужно, если у тебя каждый день битва за место под солнцем? У бабки, я знал, была двушка. Старая, на первом этаже, с запахом хлорки и советских духов. Она там жила после деда, и я ее навещал: привозил ей пачки «Примы» (она бросала курить каждый вторник) и Доширак — тогда это было шиком.
Я ее похоронил на свои, с рынка. Взял кредит у одного парня, который давал деньги под проценты (страшный тип, но очень пунктуальный). Думал, ну вот и все. Двушка будет стоять, может, потом продам, когда этот беспредел закончится и цены устаканятся.
Но я забыл одно правило 90-х: как только в радиусе пяти километров запахло легкой наживой, из-под земли вылезают тени прошлого.
Тетка Лариса. Я ее в последний раз видел в 88-м, когда она приезжала к Зине из Саратова, хвастаясь новыми польскими сапогами. Она всегда была из тех, кто знает, что всем должна.
На поминках, в душном зале столовой, где воняло несвежим оливье, она материализовалась как ядовито-красный призрак. Красный пиджак, слишком много золота на пальцах, и этот пронзительный, оценивающий взгляд. Рядом с ней стоял ее сын, Колян — патлатый увалень, который, судя по всему, в свои двадцать лет освоил только лавочку и бутылку «Балтики».
Лариса тут же, даже не дождавшись тоста за упокой, подхватила меня за локоть. От нее несло дорогими, приторными духами, которые пытались заглушить запах дешевой столовской еды.
— Игорь! Ты молодец, что приехал, — голос фальшивый, как мои турецкие свитера. — О Зиночке позаботился. Мы, конечно, не могли, сама понимаешь. Муж, бизнес, Колян болел.
Я кивнул. Знаю я, какой у нее «бизнес». Муж ее, Геннадий, был новым русским. Нет, не в малиновом пиджаке, а в темно-сером костюме, который сидел как на шкафу. Он стоял у стены, молчал и смотрел на меня так, будто я должен ему денег за право дышать.
— Так вот, Игорек, — Лариса сжала мою руку так, что кольца врезались в кожу. — Мы тут посоветовались. По-родственному. Квартира.
Я почувствовал, как желудок сжался.
— Квартира по закону делится между прямыми наследниками.
— Ну, а кто тут прямее, чем я? Я — племянница, дочь ее родной сестры! А ты кто? Внучатый племянник? Десятая вода на киселе! Ты же сам видишь, у тебя и так все в шоколаде. Ларек, шмотки, деньги!
Я чуть не рассмеялся. «В шоколаде». У меня? У меня, который спал в задрипанной коммуналке и жрал просроченные сосиски, чтобы не залезать в долги?
— Лариса, я за ней ухаживал последние три года. А где была ты?
— Ну, ты же не бесплатно ухаживал! — Тут же встрял Колян, мерзко ухмыляясь. — Ты же там небось пенсию ее подворовывал? Мы-то знаем, какие вы, рыночники!
Геннадий сделал шаг вперед. Он был такой огромный, что загородил собой окно. От него веяло чистой, холодной опасностью.
— Слышь, пацан, — прорычал он. — Ты нам тут цирк не устраивай. Ты один, у нас семья. Нам двушка нужна. Колян в МГУ поступает, ему надо в Москве жить. Ты же не хочешь, чтобы парень с улицы в общаге обитал?
Началось. Классическое кидалово по-родственному. Дави на совесть, дави на жалость, а если не сработает — дави на страх.
Следующие две недели превратились в ад. Они звонили мне на пейджер каждые два часа. Лариса приходила на рынок. Она не просто приходила, она позировала там, демонстрируя свой достаток перед моими соседями-торговцами.
— Отдай нам, Игорек, ты же хороший парень. Мы тебе отступных дадим! Ну, тысяч тридцать рублей! На новые шузы купишь!
Тридцать тысяч? За двушку в центре, которая стоила тогда уже минимум десять тысяч долларов? Они что, меня за лоха держат?
Но давление работало. Геннадий прислал ко мне двух «быков». Они просто стояли у моего ларька, курили «Мальборо» и молча смотрели на меня. Покупатели шарахались. Прибыль упала. Мой «кредитор» с рынка начал нервничать.
«Может, отдать?» — мысль, липкая и противная, застряла в голове. Отдать, взять эти копейки и жить спокойно, не боясь, что завтра мне уделают ногу арматурой. Спокойствие в 90-е стоило любых денег.
Я пришел к нотариусу с чувством полной обреченности. Я решил уступить им. Надоело. Я был загнан.
— Ну что, Игорек, — Лариса сияла, протирая руки. Она уже видела себя в этой квартире, заказывающей ремонт. — Умное решение. Гена тебе даст наличность прямо тут.
Геннадий кивнул и вытащил из внутреннего кармана толстую пачку купюр. Советских. Уже почти ненужных, но все равно устрашающе объемных.
Нотариус, женщина с пучком, на которую было наплевать на весь этот 90-й цирк, сухо прочистила горло.
— Так, граждане. Завещание Бабушкиной Зинаиды Петровны. Объявляю.
Лариса уже почти визжала от нетерпения.
Нотариус начала читать. Стандартные фразы о последней воле, о желании. А потом наступила пауза. Нотариус посмотрела на меня поверх очков.
— Однако, в связи с тем, что предметом спора является квартира по улице такой-то... Должна огласить. Гражданка Зинаида Петровна не могла включить данный объект в завещание, поскольку на момент составления завещания (дата, год) она уже не являлась собственником этой жилплощади.
Тишина. Только звук работающего на улице «Жигуля».
Лариса поперхнулась воздухом.
— Как не являлась?
— Очень просто, — нотариус была невозмутима. — В 1993 году, третьего ноября, ею был заключен договор пожизненной ренты.
Я сидел, прижавшись спиной к стулу. Чувствовал, как дрожат руки, но это были уже не руки страха. Это был адреналин.
—Договор ренты,, продолжила нотариус,, предусматривал передачу права собственности на квартиру гражданину, который обязуется обеспечивать содержание и уход за гражданкой Зинаидой Петровной до конца ее дней. В обмен на это право собственности перешло к опекуну немедленно.
Лариса медленно встала. Ее лицо из красного превратилось в какой-то болезненный синюшный оттенок. Она смотрела на меня, как на змею.
— Кто этот опекун?! Кто?!
Нотариус, даже не моргнув, положила руку на документ.
— Гражданин Игорь Витальевич… Вот он сидит перед нами. Договор оформлен по всем правилам, ежемесячные платежи, в данном случае, они оформлялись как покупка продовольствия, лекарств и оплата услуг, производились изо дня в день, что подтверждается расписками.
Вот оно. Бабушка Зина. Умница моя.
Она знала. Она, старая, хитрая лиса, которая пережила Сталина и Хрущева, знала, что как только она умрет, набегут все эти "родственники". А я? Я просто выполнял свой долг, не думая о бумажках, просто носил ей кефир и таблетки. Но Зина все оформила.
Когда я в 93-м принес ей первый ваучер (думал, надо же куда-то его деть), она сказала: «Игорек, не дури. Продай его. А на эти деньги купи мне хорошее одеяло и мыло душистое. И оформим мы одну бумажку, чтобы потом этот сброд не доставал тебя».
Лариса орала. Это был не крик, это был звериный вой. Она схватила со стола папку и бросила ее в стену.
— Ты! Ты ее обманул! Ты старую женщину уделал!
— Лариса, — спокойно сказал я, вставая. Я впервые не боялся Геннадия. Мне было плевать на его бандитов. Закон, хоть и кривой в 90-е, был на моей стороне. — Это ты хотела уделать меня. А я просто выполнял условия контракта. Бабушка Зина тебя знала.
Геннадий, который до этого молчал, взял Ларису за локоть. Он понял. Против грамотно оформленной ренты, даже с его крышей, не попрешь. Это был не просто наследственный спор, это была сделка.
— Пошли, Лариса, — прорычал он. — Нас кинули по-юридически.
Они ушли. Лариса, в своем красном пиджаке, казалась внезапно сдувшейся, маленькой и жалкой. Колян, который уже потирал руки в ожидании московской прописки, теперь выглядел как побитый щенок.
Я вышел от нотариуса. Солнце слепило, и я вдохнул этот едкий московский воздух, смешанный с выхлопом и пылью. Я победил. Не потому, что был сильнее, а потому, что старая женщина, которая любила меня, позаботилась о моей безопасности раньше, чем я сам успел понять, что такое опасность в 90-е.
Вопрос читателям
Тетя Лариса и ее сын Колян были, конечно, подлыми, но они все-таки кровные родственники, пусть и дальние. Игорь ухаживал за бабкой, но он использовал юридический трюк, чтобы оставить наглецов вообще ни с чем. Мог ли он поступить по-человечески: продать квартиру и отдать им хотя бы 10% от суммы, чтобы избежать проклятий и дальнейших разборок? Или в 90-е, когда все друг друга кидали, он правильно сделал, что уделал* их, опираясь на закон?
Жду ваше мнение в комментариях.