В холодильнике повесилась мышь. Нет, серьезно. Я открыл дверцу старого, дребезжащего 'Саратова', стоящего в углу нашей общажной комнаты, и уставился в пустоту. Там не было ничего, кроме намерзшей глыбы льда в морозилке и одинокой, сморщенной половинки луковицы на нижней полке. Луковица выглядела так, словно сама хотела умереть от тоски.
Я захлопнул дверцу. Громко.
На столе лежала пачка 'Роллтона'. Куриного. Желтая, шуршащая упаковка, которая для меня сейчас светилась, как слиток золота. Последняя.
Я пересчитал мелочь в кармане джинсов. Двадцать два рубля. Две десятирублевые монеты и два рубля мелочью.
Двадцать два рубля. На месяц.
Сегодня тридцатое августа. До стипендии еще три недели. А есть хочется так, что желудок сводит судорогой, и во рту появляется противный, кислый привкус голода.
Знаете это чувство? Настоящего, злого голода? Не того, когда ты пропустил обед в офисе и думаешь: 'Ох, сейчас бы стейк'. А того, когда ты смотришь на голубей на подоконнике и ловишь себя на мысли, что они, в сущности, состоят из мяса.
Мне шестнадцать. Я первокурсник автомеханического колледжа в Воронеже. И я, кажется, просто не выживу.
— Лёх, ты там уснул? — голос Димки, моего соседа, вырвал меня из транса.
Он вошел в комнату, неся в руках кастрюлю. От нее шел пар. Запах вареной картошки с укропом ударил в нос так сильно, что у меня закружилась голова. Я сглотнул вязкую слюну.
— Нет, — сказал я хрипло. — Учебник ищу.
— А, ну ищи, — Димка поставил кастрюлю на свой стол. — Будешь картофан? Мать передала с автобусом. Там еще котлеты есть.
Врать не хотелось. Хотелось упасть лицом в эту кастрюлю и жрать. Руками. Но внутри, где-то под ребрами, сжалась пружина. Гордость. Дурацкая, мальчишеская, никому не нужная гордость.
— Не, Димон, спасибо, — я отвернулся к окну, чтобы он не видел моих глаз. — Я поел уже. В столовке.
— Ну смотри, — Димка пожал плечами и загремел крышкой. — Мое дело предложить.
Я вышел в коридор. Там пахло жареным луком, чьими-то духами и старой, въевшейся в стены пылью. Мне нужно было позвонить. Это был последний шанс. Унизительный, но необходимый.
Я набрал маму.
Гудки шли долго. Тягуче. Я представлял, как она смотрит на экран, хмурится, решает — брать или нет.
— Алло? — голос был недовольным. На фоне что-то шумело — телевизор, детский смех.
— Мам, привет. Это я.
— А, Леша, — голос сразу стал холоднее градуса на три. — Что-то случилось? Я занята сейчас, мы с девочками в парк собираемся.
— Мам... — я прижался лбом к холодному стеклу окна в коридоре. — Мне деньги нужны. На еду.
Тишина. Только шум телевизора в трубке.
— В смысле — на еду? — наконец спросила она. — Ты же стипендию получил.
— Мам, стипендия — восемьсот девяносто рублей. Академическая. Я отдал семьсот за общагу. Осталось сто девяносто. Я купил проездной, тетради... У меня двадцать рублей.
— Алексей, — в ее голосе зазвенела сталь. Та самая, от которой мне в детстве хотелось спрятаться под кровать. — Тебе шестнадцать лет. Ты взрослый мужик. Уехал в другой город? Сам захотел? Вот и крутись.
— Как крутиться? Я учусь очно! С восьми до четырех!
— И что? Я в твои годы уже работала. И училась. И ребенка растила. Не ной. У меня, между прочим, две дочери на руках. Им куртки на осень нужны, репетиторы. Ты знаешь, сколько сейчас стоят репетиторы?
— Я есть хочу, мам.
— Найди подработку. Листовки раздавай. Вагоны разгружай. Ты здоровый лось. Стыдно у матери просить, когда у нее каждая копейка на счету. Всё, мне некогда.
Гудки. Короткие. Как выстрелы в упор.
Я сполз по стене на корточки. 'Здоровый лось'. 'Стыдно'.
Ладно. Есть еще отец. Он ушел от нас пять лет назад. У него новая семья, трое пацанов, машина в кредит и ипотека. Но он же отец.
Пальцы дрожали, когда я искал его номер.
— Да, сынок! — отец ответил сразу, бодро. На фоне — шум дороги. Едет куда-то.
— Пап, привет. Можешь перехватить тысячи две? Или хотя бы тысячу.
— Ох, Лёха... — бодрость исчезла мгновенно. — Понимаешь, тут такое дело... Младший заболел, лекарства дорогие. Плюс страховка на машину подошла. Я сейчас вообще на мели. Мать меня запилила совсем.
— Пап, мне жрать нечего. Буквально.
— Ну ты чего, пацан? Не сгущай. Картошки купи, макарошек. Дешево и сердито. Мы в девяностые вообще на одном хлебе сидели, и ничего, выросли. Давай, держись там. Ты ж мужик.
— Я мужик, — тихо сказал я. — Только голодный.
— Ну, бывает. Прорвемся. Всё, гаишники стоят, давай.
Он отключился.
Я сидел на грязном полу общежитского коридора и смотрел на свои кеды. Один шнурок был порван и связан узлом. 'Прорвемся'. 'Держись'. 'Ты ж мужик'.
Легко быть мужиком, когда у тебя полный холодильник.
В тот вечер я заварил последнюю пачку 'Роллтона'. Растягивал удовольствие. Сначала выпил бульон — горячий, соленый, обжигающий горло. Потом медленно, по одной макаронине, съел лапшу.
На следующий день я пошел искать работу.
***
Взяли меня на автомойку. Нелегально, конечно. 'Пацан, паспорт пока спрячь, — сказал администратор, грузный мужик с золотой печаткой на мизинце. — Пятьсот рублей смена, плюс чаевые. Моешь чисто — работаешь. Накосячишь — вылетишь с пинком'.
Я согласился. График — ночные смены и выходные. Как раз, чтобы спать на парах по устройству автомобиля.
В субботу был завал. Машины шли потоком: грязные джипы после охоты, пыльные седаны дачников, пафосные городские кроссоверы. Руки у меня покраснели от ледяной воды и химии уже через час. Спина гудела.
Около полудня в бокс заехал черный 'Ленд Крузер'. Огромный, блестящий, как лакированный гроб.
Я взял 'Керхер' и начал сбивать грязь с колесных арок. Вода летела в лицо, заливала комбинезон. Я старался не думать о том, что ноги уже промокли. Главное — пятьсот рублей в конце смены. Это десять пачек пельменей. Или килограмм сосисок и гречка.
Дверь водителя открылась. Вышел мужчина в дорогом пальто. Достал телефон, начал кому-то звонить, нервно расхаживая по мокрому кафелю.
— Да, зая. Да, купил я ей этот самокат, успокойся. Ну сколько можно? Я сказал — купил. И путевки оплатил. Турция, пять звезд, всё как ты хотела.
Голос резанул по ушам. Знакомый. До боли, до дрожи в коленях знакомый.
Я выключил 'Керхер'. Водяная пыль медленно оседала.
Отец стоял в пяти метрах от меня. Он поправился, раздобрел. Лицо гладкое, сытое. Ботинки чистые, кожаные.
Он не видел меня. Он смотрел сквозь меня, как смотрят на обслуживающий персонал, на мебель.
— Пап? — вырвалось у меня. Тихо, почти шепотом.
Он не услышал. Продолжал говорить в трубку:
— Да денег нет сейчас лишних, я же объяснял! Кредит за дачу гасить надо. Всё, не гунди. Целую.
Он убрал телефон и повернулся ко мне. Взгляд скользнул по моему лицу, по грязному комбинезону, по мокрым волосам.
Я замер. Сердце колотилось где-то в горле. Узнает? Сейчас скажет: 'Лёха? Ты чего тут? А ну марш домой, я тебя накормлю'?
Секунда. Две. Три.
В его глазах не промелькнуло ничего. Ни искры узнавания. Абсолютная пустота. Для него я был просто очередным мойщиком в резиновых сапогах.
— Парень, ты там диски получше промой, — бросил он небрежно, доставая сигарету. — И коврики пропылесось.
Я стоял, сжимая пистолет 'Керхера' так, что побелели костяшки пальцев.
'Картошки купи, макарошек'. 'Денег нет'. 'Турция, пять звезд'.
— Хорошо, — сказал я. Голос был чужим. — Сделаю.
Я вымыл его машину. Вылизал каждый сантиметр. Я тер этот проклятый металл и представлял, как смываю с себя всё: надежду, детскую любовь, ожидание чуда.
Когда он принимал работу, он даже не посмотрел на меня. Просто сунул руку в карман, достал мятую сотенную купюру и протянул мне.
— Держи. На мороженое.
Я взял деньги. Сто рублей. Бумажка была теплой от его руки.
— Спасибо, — сказал я.
Он сел в свой огромный джип и уехал. А я остался стоять в облаке выхлопных газов, сжимая в руке сто рублей от собственного отца, который меня не узнал. Или не захотел узнать.
В тот вечер я купил на эти сто рублей батон и кефир. Я ел и чувствовал вкус пепла во рту. Разозлился. Сильно. До слез, до сжатых кулаков.
Хватит.
***
В понедельник я пошел не на пары, а в органы опеки.
Кабинет был маленьким, душным, заваленным папками. Женщина за столом — уставшая, с потухшим взглядом — долго не могла понять, что мне нужно.
— Молодой человек, вы хотите подать в суд... на родителей? — она сняла очки и потерла переносицу. — Вы уверены? Это же... ну, не по-людски как-то.
— А по-людски — это когда сын голодает, а отец едет в Турцию? — спросил я. — Или когда мать говорит 'ты взрослый', а мне шестнадцать?
— Рассказывайте, — вздохнула она, доставая бланк.
Я рассказал всё. Про двадцать рублей. Про стипендию. Про звонки. Про автомойку. Про встречу с отцом. Говорил сухо, без эмоций. Факты. Цифры. Даты.
Она записывала, и я видел, как меняется ее лицо. Сначала недоверие, потом удивление, потом — жалость.
— Мы сделаем запросы, — сказала она тихо. — В налоговую, в Росреестр. Если то, что вы говорите, правда... мы поможем составить иск.
Месяц до суда был адом.
Я продолжал работать на мойке, спал по четыре часа. Учеба скатилась на тройки. Преподаватели косились, староста грозила отчислением за прогулы. Димка пытался подкармливать, но я брал еду только тогда, когда совсем темнело в глазах. Гордость уже не была такой острой, она просто стала частью скелета.
Мама позвонила за день до заседания.
— Ты что творишь?! — она не кричала, она визжала. — Повестка?! В суд?! Ты опозорить меня решил на весь город? Я же мать! Я тебя рожала, ночей не спала!
— Завтра поговорим, — сказал я и положил трубку.
***
Зал суда был серым и казенным. Пахло лаком и старой бумагой.
Мама приехала нарядная. В новой блузке, с прической. Увидев меня, она поджала губы и демонстративно отвернулась. Отца не было. Его адвокат передал документы.
— Истец, — судья, строгая женщина с уставшим лицом, посмотрела на меня поверх очков. — Вы поддерживаете свои требования?
— Да, ваша честь. Я требую взыскать алименты с обоих родителей в твердой денежной сумме. Мне не на что жить.
— Гражданка Копылова, — судья повернулась к маме. — Вы утверждаете, что не можете помогать сыну финансово?
Мама встала. Театрально вздохнула. Достала платочек.
— Ваша честь! Я многодетная мать-одиночка! У меня две девочки, маленькие совсем. Я получаю копейки, пособия. Бывший муж не помогает. А этот... — она ткнула в меня пальцем с наманикюренным ногтем. — Этот лоботряс уехал, бросил нас, и теперь еще деньги тянет! Он здоровый парень, пусть работает!
— Я работаю, — сказал я тихо. — По ночам. А днем учусь.
— Вот видите! — восторжествовала мама. — Работает! Значит, деньги есть!
Судья перелистала бумаги в деле. Медленно. Вдумчиво.
— Гражданка Копылова, согласно запросу из Росреестра, вам принадлежит трехкомнатная квартира в Воронеже, на улице Лизюкова. Это так?
Мама замерла. Платочек застыл у глаз.
— Ну... да. Досталась от бабушки. Но она стоит пустая! Там ремонт нужен!
— Согласно данным налоговой проверки и показаниям ваших соседей, эта квартира сдается в аренду уже два года. Ежемесячный платеж составляет тридцать пять тысяч рублей. Договор оформлен на ваше имя. Плюс вы работаете неофициально в салоне красоты, получая около сорока тысяч. Итого ваш доход — более семидесяти пяти тысяч в месяц. Плюс алименты на дочерей от второго мужа.
В зале повисла тишина. Звенящая. Плотная.
Я смотрел на маму. Она покраснела. Пятнами.
— Это... это на девочек! — взвизгнула она. — Им нужно будущее! А он... он уже отрезанный ломоть!
— 'Отрезанный ломоть', — повторила судья с ледяной интонацией. — Вашему сыну шестнадцать лет. По закону вы обязаны его содержать. До совершеннолетия. Вы скрывали доходы, чтобы не кормить собственного ребенка?
Мама молчала. Она смотрела в пол, комкая платок. И в этот момент я понял: она меня не любит. Просто не любит. Я был ошибкой, обузой, чем-то лишним в ее новой, счастливой жизни с 'девочками'.
Это было больно. Словно ржавым ножом провернули в груди. Но одновременно пришло и облегчение. Теперь всё ясно. Иллюзий больше нет.
— Теперь по гражданину Краснову, — судья взяла другую папку. — Отец истца предоставил справку о доходах в двенадцать тысяч рублей. Однако, согласно запросу в ГИБДД, на него зарегистрирован автомобиль 'Тойота Ленд Крузер' 2021 года выпуска. Также имеются сведения о регулярных выездах за границу. Турция, Египет, ОАЭ. Четыре раза за последний год.
Я усмехнулся. 'На мороженое'.
Суд длился час.
Решение: взыскать с отца 8 000 рублей ежемесячно. С матери — 6 000 рублей ежемесячно. Итого — 14 000 рублей. До достижения мной совершеннолетия.
Когда судья зачитывала приговор, мама плакала. Зло, обиженно. Она смотрела на меня с ненавистью.
— Ты мне больше не сын, — прошипела она, проходя мимо меня к выходу. — Иуда.
— Я просто хотел есть, мам, — ответил я.
***
Выйдя из суда, я вдохнул холодный осенний воздух. Пахло мокрым асфальтом и прелыми листьями.
У меня было ощущение, что я постарел лет на десять. Но зато я знал: в следующем месяце я смогу купить себе зимние ботинки. И мясо. Настоящее мясо.
В тот вечер мы с Димкой устроили пир. Я занял у него тысячу рублей — под будущие алименты — и накупил еды. Пельмени, майонез, хлеб, колбаса, сыр, газировка. Мы сидели в нашей тесной комнате, ели, смотрели какой-то дурацкий сериал и ржали.
— Ну ты монстр, Лёха, — сказал Димка, жуя бутерброд. — Реально их нагнул. Уважаю.
— Да какое там уважение, — я посмотрел в темное окно. — Просто выжил.
Следующие полтора года прошли спокойно. Деньги приходили на карту регулярно — приставы сработали четко, заблокировав счета родителей до первого платежа. Я учился, работал (уже меньше, только по выходным), даже начал откладывать.
Родители не звонили. Ни разу.
На восемнадцатилетие я получил последний перевод. Ровно в полночь карета превратилась в тыкву. Алименты закончились.
Но я был готов. К тому времени я уже устроился помощником механика в нормальный сервис, получал свои двадцать пять тысяч и чувствовал себя Рокфеллером.
***
Сейчас мне девятнадцать.
Я сижу в той же общаге, дописываю дипломную работу. За окном идет дождь, стучит по подоконнику, смывая пыль с города.
Вчера я видел маму. Случайно. Она шла по улице с дочками — моими сестрами. Девочки были в красивых розовых курточках, с воздушными шарами. Мама смеялась, что-то им рассказывала. Выглядела счастливой.
Я стоял на другой стороне улицы, под козырьком магазина. Смотрел на них.
Сердце не екнуло. Ни злости, ни обиды, ни желания подойти. Пустота. Как в том холодильнике три года назад.
Они прошли мимо. Она меня не заметила.
Я достал телефон, проверил баланс. Зарплата пришла. Куплю сегодня торт, угощу пацанов.
Знаете, многие говорят, что семья — это самое главное. Что родителей надо любить и уважать, какими бы они ни были. Что нельзя выносить сор из избы.
Может быть.
Но я знаю одно: семья — это не те, кто тебя родил. Это те, кто не даст тебе умереть с голоду, когда у тебя в кармане двадцать рублей.
Я выжил. Я победил. Но цена этой победы — одиночество. И иногда, по ночам, когда не спится, я думаю: а стоила ли тарелка супа того, чтобы стать сиротой при живых родителях?
Ответа у меня нет.
Зато я сыт.
И это, наверное, главное.
