ТРУДНЫЕ «ДВАЖДЫ ДВА» или как любить детей (О чем писали советские газеты).

15 июля 1983

ТРУДНЫЕ «ДВАЖДЫ ДВА».

Размышления писателя С. Соловейчика об искусстве любить детей.

Что-что, а педагогику знают все! Один журнал оп­росил маленьких ребят, как их воспитывать, и они отвечали самым бойким образом, и ответы их были опубликованы. Всех детей волнует тайна рождения детей, секреты же воспитания они и сами знают от рождения: ни для кого никаких тайн! Между тем, любя своих детей, мы иногда не понимаем истин до того простых, что о них даже и в книгах не пи­шут... На каждом шагу слышу:

— Но надо же детей воспитывать!

Да как же не надо! Но ведь что понимать под этим словом? Что значит — воспитывать? Воспиты­вать — это значит обуздывать свою природную страсть к воспитанию, стараться понять, что проис­ходит между взрослым и ребенком и, главное, да­же и не надеяться, не сметь думать, будто какой-то недостаток ребенка можно изжить принятием соот­ветствующей меры: чик — и готово!

1. Не всегда будет так, как сегодня!

«Просто ты умела ждать, как никто другой...» — это можно сказать и о матери хорошо воспитанного ребенка. Ребенок опрокинул кастрюлю: можно и сер­диться, и кричать, и все, что угодно, но нельзя ду­мать, будто он на всю жизнь останется хулиганом, если на него не накричать. Если он сегодня неаккуратно ест за столом, то, значит, и всегда будет есть неаккуратно? Если он невежлив сегодня, то никогда не будет знать он слов «пожалуйста» и «спасибо»? Да нет же, это все неправда, среди аккуратных он вырастет аккуратным, среди вежливых — веж­ливым. Именно нетерпеливость родителей и закреп­ляет в детях худшие качества. Мы не умеем до­ждаться до той поры, когда пороки исчезнут сами собой, мы похожи на малыша, который посадил се­мечко и каждые полчаса выковыривает его из зем­ли, чтобы посмотреть, не проросло ли оно. Потом он удивляется, отчего же оно вовсе не прорастает, и негодует: плохое семечко досталось.

Ребенок растет рывками. Его развитие состоит из всяческих «вдруг». Вдруг ни с того ни с сего ха­рактер мальчика становится ужасным, потом вдруг выпрямляется, выравнивается... Девочка ездит в школу на трамвае, но никогда не берет билета. И стыдили ее, и дразнили ее, и бранили — не берет! Что с ней будет? У нее совести нет! Но когда пе­решла в восьмой класс, поехала первого сентября в школу, вдруг поняла, что не может ехать без биле­та. Пешком пойдет, если денег нет, но без билета не поедет! Мы на эти «вдруг» рассчитывать боимся. Кто его знает, что будет? Мы предпочитаем осторожную логику: «Как сегодня, так и всегда». Логику, кото­рая заставляет принимать всевозможные меры и полностью исключает терпение. На всякий случай принять меры, не допустить образования дурных привычек. А большая часть этих привычек как при­ходит, так и уходит. Грызет ногти? Некрасиво. На­чинается борьба с грызением ногтей. Замечания, крики: «Сколько раз тебе говорить?»... А много ли взрослых грызут ногти?

Однако мы не можем терпеть отставания, мы на­жимаем: ребенок сопротивляется, характер его пор­тится, и готово: тупой, злой, грубый, ленивый. Не в силах сломать природный темп, мы ломаем ребен­ка, калечим его детство и при этом чувствуем се­бя еще молодцами. Мы старательные родители, сил не жалеем, воспитываем! У ребенка свои детские добродетели: искренность, доброта, справедливость, готовность любить, нежность. Мы же торопимся привить ему добродетели взрослого мира: вежливость, аккуратность, умерен­ность. Терпеливо действуя, мы эти взрослые добро­детели привьем на детские, получится воспитанный человек. Но у нас терпения не хватает: «Скажи спасибо, сколько тебе повторять... Ты как ложку держишь? Такой большой, а не умеешь сидеть за столом».

Во многих семьях воспитание сводится к тому, чтобы поскорее выбить ребенка из детства, вывести его из этого состояния. Пока ребенок—ребенок, он шалит, шумит, конфузит нас при посторонних, тре­бует внимания. Глаз да глаз за ним! Это утомитель­но. Ребенок нас утомляет. Скорей бы стал, как взрослый, куда удобней! Есть суворовские законы — «быстрота и натиск», но есть и законы Кутузова, они лучше подходят к воспитанию, Кутузов говорит Андрею Болконскому в «Войне и мире»:

«— Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и ата­ковать, а нужно терпение и время... Верь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов терпение и время; те все сделают».

2. Почему мы устаем от детей?

Что бы маленький ни вытворял, это почти всегда попытка привлечь к себе внимание. Ему надо, что­бы с ним занимались, чтобы его замечали, чтобы с ним общались! На секунду отвлекитесь от него за столом — тут же что-нибудь натворит. Не потому, что проказник, а — не отвлекайся, не забывай про меня, я есть! Ребенок вынужден каждую минуту своего существования напоминать нам о себе: я есть, есть, есть, не живите так, будто меня нет на свете, будто меня нет с вами, я есть, я живой, меня нельзя сбрасывать со счетов, меня нельзя забывать! Гуляют трое: папа, мама и ребенок. У папы с ма­мой интересный для них разговор, но маленький не даст им поговорить. Он не может участвовать в разговоре, но не может быть и третьим лишним. А у многих ли из нас хватило бы благоразумия не оби­деться и тихо посидеть в сторонке, если бы мы по­чувствовали себя лишними в присутствии каких-то других людей?

Играли с мамой, все было хорошо. Вдруг звонки в дверь или по телефону — соседка или приятельни­ца. И сразу: «Отойди, не мешай, дай мне погово­рить». Почему соседке — внимание, телефону — внима­ние, а ему лишь крохи, остатки, объедки маминого внимания? Он не хочет быть последним человеком! Он требует точно такого же уважения, какое про­являет на его глазах мама в отношениях с други­ми людьми. Она никому не говорит: «Отойди, не ме­шай, не путайся под ногами» — только ему. А поче­му? За что? Внимание и уважение — вот что нужно ребенку. Да, он может сидеть и слушать сказку, потому что в сказке—движение, перемещение, страх, победа. Но недолго удержишь его на месте. Ему надо двигать­ся, бегать, прыгать, лазать и перелезать!

Начните разучивать с трехлетним песенку — ему скоро наскучит; размахивайте руками, будто дири­жируете, и мальчик тут же начнет размахивать ру­ками и выучит песенку. Он любит петь, но марши­руя, а не сидя. Движение — это его язык! Для него что сказать, что побежать — одно и то же. И это надолго! Вот восьмилетняя девочка подбежала к ма­ме и просит разрешения пойти поиграть с подру­гой. Но она не стоит перед мамой, она прыгает, как мячик, она и минуты постоять спокойно не может, се распирает изнутри. Сказать ей: «Стой спокойно, когда разговариваешь со старшими»? А зачем? Что страшного? Будет ли она всю жизнь так прыгать? У маленького море энергии. Дайте ему волю по­играть в лошадки, он троих взрослых загонит, им и не отдышаться. Но он не виноват в том, что мы такие усталые, слабые, вымотанные! Мы хотим по­коя, но и он хочет покоя. Наш покой — замри! Его покой — побежали!

Мама сердится:

— Разве ты не видишь, что я устала?

Он не понимает этого слова, он думает, что это способ вымогательства: «Я устал, возьми меня на руки, ноги болят, устал». Мы не в состоянии состязаться с трехлетним, и приходится хитрить. Играешь в лошадки — изобре­ти себе роль столба, и пусть он, жеребеночек, во­круг тебя бегает, ему все равно, лишь бы ты играл с ним. Вместо того чтобы вызывать детей на хит­рость, будем хитрить сами, и тогда окажется, что дети прямодушны и простодушны, их обмануть ни­чего не стоит.

3. «Нельзя, нельзя, нельзя!»

Я с удивлением узнал, что даже самые грамот­ные, интеллигентные люди уверены, что когда им становится трудно с маленьким ребенком, то это не общее правило, а просто им такой сын достался: капризничает, буйствует, и нет с ним никакого сла­ду. Время от двух до четырех, «ужасные дважды два» — как приемный экзамен для родителей на право воспитания: выдержат, не сорвутся?

— Молодец, хороший мальчик, хорошо ест.

Бац! С силой отталкивает от себя тарелку: «Не хочу!»

— Там нельзя ходить, там машины ходят.

Раз! Вырвал руку, выбежал на шоссе, а когда его подхватили, еще и укусил и смотрит на тебя: что ты мне за это сделаешь? Ну словно он нарочно испытывает наши нервы!

Кто хочет узнать подлинный характер женщины, пусть посмотрит на нее, когда она с ребенком от двух до четырех лет на руках. Есть изумительные женщины: что ни творит малыш, как ни велико возмущение окружающих, а мама не раздражается и не повышает голоса, и что-то нашептывает маль­чику, и как-то успокаивает его, и маленькому ка­жется, будто он поступает по-своему, а на самом деле он, хоть и не сразу, а уступает. Так они вместе справляются с капризом; мама старается, и мальчик немножко пересиливает себя. Истинное детство, ужасные «дважды два» — ре­шающий момент в жизни человека. Именно в эти годы складывается мир желаний и чувств, то есть душа; именно в эти годы мы, неграмотные, и пере­даем ребенку все наши пороки — это время обра­зования пороков в душе ребенка! Все понимают, что ребенок осваивает мир вещей. Но ведь точно так же осваивает ребенок и новый внутренний свой мир — мир желаний. С того мо­мента, как он вышел из колыбели, количество пред­метов выросло вокруг него в 100, в 200 раз. А сле­довательно, появились и новые желания — их тоже вдруг стало в 200 раз больше!

Четырехлетний мальчик говорит бабушке: «На­сыпь в чай сахару». Насыпала. Через мгновение: «Высыпь обратно». Бабушка колдовским движением высыпает сахар из чая. Даже и не знаю, как это ей удается. «Теперь опять насыпь, насыпь, не буду пить, насыпь сахар!» Так на каждом шагу. Кажет­ся, он научился разговаривать, чтобы произносить только два слова: хочу и не хочу. Но все его но­венькие желания, как правило, кажутся нам опас­ными, неразумными, не совпадают с нашими пла­нами, с нашим представлением о том, каким дол­жен быть ребенок. И нам приходится на каждом шагу останавливать ребенка, одергивать и кричать: «Нельзя, нельзя, нельзя!» С утра до вечера:

— Ты куда полез? Ну что это такое? Ну, что это за безобразие? Ну сколько раз тебе говорить? Ну как же в твоем возрасте не знать слова «нельзя»?

Не понимая, что ужасные «дважды два» кончатся сами собой и что ребенок сам собой превратится во что-то другое, мы очень боимся за его будущее. Мо­лодая мама буквально бежит мне навстречу: «Что делать?» — «Да что такое?» — «Только спустишь сына с рук, ползет к вешалке, отыскивает ботинки и лижет подошву! Сколько я его ни била, ни гово­рила «нельзя», ничего не помогает! Что делать, что из него вырастет?» И когда говоришь, что надо убрать ботинки, мама очень разочарована. Ну что это за педагогика? Мама слышала, что дети долж­ны знать слово «нельзя»... Она воспитывает послу­шание именно в ту пору, когда сама природа тре­бует от ребенка самостоятельности, неподчинения, отрицания, разрушения,— это он строит свой внут­ренний мир из обломков наших чашек и обрывков наших нервов! Но храбрая мама все готова сломать: и характер, и природу. Все нипочем — шлепнула, дернула за руку, прошипела «я кому говорю» и вылила на го­лову ребенка целый ушат всевозможных «а то».

— А то мама уйдет!

— А то больше тебя с собой не возьму!

— А то милиционеру отдам, волку, медведю, кол­дуну!

— А то смотри мне!

Война, большая война с маленьким человеком. Младенец знал одно оружие против нас — плач; он пользовался им бессовестно, он вымогал уступки, чувствуя, что мы его плача боимся. Теперь плач на нас не действует. Что ж, малыш перевооружается, вырабатывает более изощренные способы борьбы: каприз, дерзость, настырность и особенно хитрость. Как умело воспитываем мы хитрость ребенка! Пока психологи измеряют умственное развитие ребенка по умению различать квадраты и кружки, ребенок становится мастером хитроумия, с которым он скры­вает свои проказы, хоть и не умеет отличать круж­ка от квадратика. Сначала развивается наивная хит­рость, потом ловкая, потом коварная, а потом и злобная хитрость, в зависимости от тяжести репрес­сий, которые обрушиваются на ребенка. Мы дума­ем, что учим его слову «нельзя», а на самом деле мы постоянно учим его: «Нельзя, чтобы мама ви­дела». Так бывает, когда нам жалуются на нашего сы­на-драчуна, и мы бьем его ремнем, приговаривая: «Не бей маленьких, не бей маленьких, сколько раз тебе повторять!»

Мы сами не замечаем, как постоянно, на каж­дом шагу, старательно и настойчиво обучаем ре­бенка дурному. Я пришел в гости, разговариваю с хозяином, при­бегает его маленький внук, возбужденно кричит: «Дедушка, дедушка, посмотри!» Дедушка сурово прерывает его: «Разве ты не видишь, что я разго­вариваю с человеком?» Дедушке кажется, будто он обучает мальчика вежливости, на самом деле он учит, что любого человека с горящими глазами можно мгновенно осадить, можно проявить к нему полное неуважение. Если бы в комнату вошел с ка­ким-то важным известием взрослый человек, де­душка никогда бы не сказал ему: «У меня гость!» Стерпел бы, промолчал бы, даже если бы чувство­вал досаду. А ребенка оборвать можно. К пяти-шести годам, то есть именно к тому вре­мени, когда родители наконец собираются присту­пать к воспитанию, оно на самом деле уже закон­чено. Все дурные качества уже внедрены, ребенок стал трудновоспитуемым, порвалась душевная связь с родителями, и каждое их слово вызывает сопро­тивление... Что теперь? Перевоспитание? Всю жизнь перевоспитание?

Трудное время!

Мы должны научить ребенка слову «нельзя», но он ведь все делает по примеру. Он видит, что мама берет тряпку и играет — трогает этой тряпкой все предметы. Он тоже хватает щетку, тоже хватает тряпку, а ему кричат «нельзя». Что можно делать— он видит, но как увидеть то, чего нельзя? Идеи уже есть, а взрослого разума еще нет, и догово­риться, уговорить почти невозможно. Останется од­но: увлекай, привлекай, завлекай, хитри! Ужасные «дважды два» — возраст, когда больше всего боятся избаловать ребенка, когда больше все­го думают о том, что из него выйдет. Но ребенок капризничает и растет избалованным не потому, что его балуют, а потому, что его балуют с оглядкой, балуют со страхом избаловать. «Хочу яблоко!» — «Нет! Нельзя!» — «Хочу яблоко!» — «Нельзя, ты уже съел!» — «Хочу яблоко!» — «Нельзя, ты уже три штуки съел!» — «Хочу яблоко!» — «Замолчи, кому сказала!» — «Хочу яблоко!» — «Да на тебе яблоко!» Первая идея медицинская: нельзя подряд три яблока. Но удержаться на этой идее могут не­многие, и в результате: «На, только отстань». Если у нас не хватает силы характера отказывать ребен­ку в его просьбах, будем хотя бы настолько добры, чтобы сразу соглашаться с ним, не толкать его на вымогательство. Я знаю дом, где ребенок, пока дорос до пяти лет, до сознательного, можно сказать, возраста, разбил 72 чашки. Их считали, потому что приходилось по­купать все новые и новые. 72 чашки. И его ни разу не наказали и ни разу не закричали на него... Если у вас запущенный мальчик, его не возьмешь злом, то есть наказаниями, его не возьмешь и доб­ром, к нему не пробьешься обыкновенным душев­ным отношением. Ему нужно великодушие, только великодушное отношение в конце концов спасет его.

4. Легких подростков не бывает.

Детство — здоровье, отрочество — как болезнь. Подростки и физически больны: идет перестройка организма, учащается сердцебиение, многих мучают головные боли. Они больны и душевно — подавлен­ное состояние без видимых причин и без причин возбуждение. Болезнь! Темная яма, котел! У каждо­го из нас есть год или два, о которых мы ничего не помним, словно и не жили в это время. Плохо помним учителей, почти не помним товарищей — беспамятство! Судить о том, каким будет человек по его отрочеству, укорять, «что из тебя вырас­тет»,— совершеннейшая нелепость. Это все равно что стоять у постели больного корью и сокрушать­ся: как же ты будешь жить с такой температурой?

Непросто сказать — что из отроческого котла выйдет? Какой принц-красавец? Какая принцесса? Подросток — гипертрофированное детское «я сам». Я сам все знаю, я сам все сделаю, я лучше знаю, что мне надо, что нс надо, я сам, сам, сам! Со вре­менем это пройдет. Это кончится так же внезапно, как и началось; но пережить, но вытерпеть все­знайство и заносчивость очень трудно. Кажется, что самомнение подростка не знает границ. Станешь спорить — он раздражается, сердится, бросает не­довольные взгляды. Что поделать, и взрослые кап­ризничают, когда больны, но на них за это не сер­дятся. Испытание на любовь и верность! Так легко в это время разочароваться в сыне, так трудно представить себе, что это пройдет само собой, так хочется немедленно что-то предпринять, ответить грубостью на дерзость и обидой на обиду! Мы тебе не нужны? Ладно, и ты нам не нужен! А мы нужны подростку еще больше, чем мла­денцу. Мир шатается в его глазах, открытие сле­дует за открытием, новый напор необъяснимых, неясных, непонятных желаний: чего-то хочется, а чего? Новый прилив возможностей, и не совсем ясно, что можно, а что нельзя. Подросток точно в таком же положении, как и мальчик, только что вы­шедший из колыбели.

Все меняется в глазах подростка, но одно должно остаться непоколебимым: уверенность в родительской любви и поддержке. Да, он выглядит неблагодарным, он разрушает отношения с родителями прямо с ка­кой-то жестокостью: «Ну и пусть, пусть мне будет ху­же»,—но ему нужен дом, как гавань, как бухта или как берлога, в которой он мог бы укрыться. Дом — защита, дом — укрытие. Школа, двор, улица, сверст­ники — все для него фронт. Что же мы делаем, когда лишаем подростка и этого единственного укрытия? Когда гоним его: «Где шатался? Почему уро­ки не выучил? До каких пор, долго ли это будет продолжаться?» Хватает он шапку — и на улицу. Посмотрите на уличных подростков, сбивающихся в стайки,— это же все гонимые. Если бы их и вовсе выгнали из дому, им было бы легче. Но их гонят постоянно, упорно, настойчиво, их попрекают чем могут: «Мы тебя кормим, одеваем, а ты? Мы тебе жизнь отдаем, а ты? Ребята в твоем возрасте, а ты?» Вместо того чтобы создавать условия, при которых болезнь переходного возраста пройдет без ослож­нений, мы сами осложняем ее. Подросток бежит из дому, рвется к сверстникам, но в действительности ему нужен дом! Не крыша над головой, а душевное убежище, где все видят его трудности, его ошибки, его глупости и все-таки принимают его, причем принимают как здорового, а не как больного! Он «больной», если ждать от него идеального поведе­ния, но хоть на время отрочества откажемся от странной мысли вырастить совершенного человека! Подросток меньше всего похож на идеал!

Старого учителя из города Электростали попро­сили составить список трудных подростков для мили­ции. Он ответил, что списка составлять не может, потому что у него все трудные, весь класс. Легких подростков не бывает! И если улица победила, то сохраним хоть остатки привязанности и не будем ссориться с детьми! Подобно тому, как при болезни главное — сохранить жизнь, так и с детьми в пе­реходном их возрасте главное — сохранить для них дом, сохранить контакт с ними, общий язык.

5. Великодушие исцеляет всех.

Все люди знают, что к детям надо относиться по- доброму, с добром. И все знают, что есть дети, ко­торые добра не понимают, над добрым словом сме­ются. Что ж, и мы порой путаемся, где добро, а где зло, и у нас не развита способность различать тон­кую линию справедливости. Тогда подальше от нее, в ту область, где нет и не может быть ошибок — в область великодушия! Нет на свете ни людей, ни детей, которые не по­нимали бы и не принимали великодушия! Первого нашего заводского наставника, Героя Социалистического Труда Степана Степановича Вит­ченко упрекали:

— Он великодушием хочет совесть в подростках пробудить! А им плевать на его великодушие, им подавай гитару и поллитровку на троих.

Но Витченко верил, что именно великодушие про­буждает совесть, и знал, что придет время, когда его подростки будут стыдиться своей праздности, презирать лень и нерадивость — так он пишет в своей книге «Встреча с юностью». Степан Степанович Витченко заступничеством своим и великодушием вывел в люди 150 трудней­ших, совсем было пропавших ребят. Вот эффектив­ное воспитание!Когда ребенок набедокурил, провинился, у нас есть две возможности: показать, что мы его меньше любим, что мы сердимся, негодуем; и показать, что мы по-прежнему или даже больше любим его, жале­ем и разделяем с ним его неприятности. Тогда источником неприятностей и мучений совести бу­дем не мы, родители, а сам проступок! Плохо то, что я плохо поступил, а не то, что родители узнали об этом и наказали меня. Родители всегда со мной в моих бедах.

Маму с дочкой-семиклассницей вызвали к дирек­тору школы. Девочка плохо учится, дерзко ведет себя, вступает в споры с учительницей. «Да-да, я вас понимаю!» — мама кивает головой. Мама взды­хает, мама чуть не плачет, и девочка плачет... Но, выйдя из кабинета, мама смотрит на девочку, ей жалко дочь, и она... Она ведет ее в кондитерскую и покупает ей пирожное. Как назло сюда же прихо­дит и директор, видит эту антипедагогическую сце­ну.

Слышу: «Пирожные ей покупаете? А за что? Чем она заслужила? Тем, что мать опозорила? Что это за воспитание такое?»

Но мы относимся к детям не так, как к взрос­лым—по заслугам их, а как к детям, то есть вели­кодушно. Дети потому и в радость нам, что только к ним мы можем относиться великодушно без осо­бой опасности. Перебираю в уме все возможные детские прегрешения: какое из них нельзя про­стить? Не простишь, когда маленькие дети выбега­ют играть на проезжую часть дороги, когда спич­ки берут... Вот, пожалуй, и все! Остальное можно принять, понять, простить. Умные мамы так и го­ворят самым маленьким детям: «Все можно, все! Нельзя только «раз, два, три»: подходить к плите, трогать штепсель, выглядывать в открытое окно. Все остальное можно!» Полное, бескорыстное, бе­зусловное прошение трогает самое зачерствелое сердце и действует куда сильнее, чем наказание. Оно часто бывает и шоком: чем глубже вина ре­бенка, тем большее впечатление производит на него наше помилование.

Высший идеал человечества—всепрощение—не мо­жет быть воплощен в жизни взрослых, до этого еще очень далеко. Но этот идеал должен быть во­площен в наших отношениях с детьми. Вырастут — научатся и сердиться, и негодовать, но детство должно быть идеальным. Только в идеале истинная сила духа и источник мужества.

О ЧЕМ ПИСАЛИ СОВЕТСКИЕ ГАЗЕТЫ