"Звук падения" реж. М.Шилински
Начальные титры фильма «ЗВУК падения» идут на полной тишине. Финальные, впрочем, тоже. Что создаёт рифмовку с последними словами Гамлета: «Дальше-тишина». Это «дальше» будет и перед началом фильма, и после его финала. Параллель не слишком корректна. «Звук падения»- двоюродное название картины (и в кои-то веки российские прокатчики не при чем. «Звук падения»- международное прокатное имя немецкого фильма «Глядя на солнце»). Тишина, в которую, как в рамку заключён звук и ярость века. Заметьте: немецкого века.
Кто в доме «Звук падения» хозяин режиссёр обозначает на первой же минуте, продемонстрировав звуко-зрительный аттракцион, при котором звук удара по лицу мгновенно обрывает все фоновые звуки: все стрекотанья, бормотанья, шелесты обращаются в изначальную тишину. Ясно: сильного авторского высказывания не миновать.
Аттракцион номер один: формат кадра. Почти квадрат. В такие рамки изображение сейчас заключают редко. Аттракцион номер 2: цвет. История, которая разворачивается на немецкой ферме в начале 20-го века, не просто вирирована в жёлтую сепию. Не механическое «постарение» изображения, а тщательная выделка, при которой отдельные цвета и «стареют» по-разному. Чуть позже появится вторая фабульная линия, действие которой отнесено к годам сразу перед и во время Второй мировой войны. Она будет представлена в технике выцветшего «Техниколора». 80-е годы в ГДР словно бы сняты на немецкой AGFA, которая тогда казалась вечной, но спустя полвека все же некоторое выцветание заметно. Наши дни представлены в самой совершенной цветопередаче, но с чуть-излишне избыточным чёрным, который накидывает траурный флёр на всё увиденное. И на фоне остальных эпох напоминает: и эта истошно-цветная вакханалия лазурного, клубничного и ванильного когда-нибудь да выцветет. Самый убойный аттракцион: все четыре эпохи существуют в пространстве фильма не последовательно, а параллельно, аукаясь и заглядываясь друг на друга. Цветовой код заменяет титры времени. Не нужно обращать внимания с коптилкой ходят домочадцы или торшер горит, не имеет значения крой платья для того, чтобы определить время того или иного эпизода. Это производит гипнотическое впечатление.
Феминистская повестка, которая уже давно навязла в зубах, в фильме Маши Шилински предстаёт в таком ракурсе, о котором даже помыслить было невозможно. 4 героини, 4 девочки подросткового возраста, некоторые друг для друга родственницы, на одной и той же ферме, в одной и той же стране. Но при этом, в разных странах: ведь это Германия 20-го века, которую ураган времени помял изрядно. Но все войны, революции, Берлинские стены остаются за кадром. О них только говорят. Их страшатся мужчины. Женщины страшатся потерять своих мужчин. Девочки в той стадии, когда чувственный мир только начинает открывать свои уголки. И они страшны своей тайной, неясностью, неочевидностью. Мир, который был так ясен и прост наполняется ужасом тёмной мистики. Меняется оптика. Меняются объекты внимания.
И эту тезу режиссёр решает не словами. Оптика – ещё один инструмент, который режиссёр-дебютант использовала виртуозно. Колышущиеся тени в потёмках ночи, когда еще не было электричества. Домашние оптометрические фокусы со слепой зоной. Мир, увиденный в очках и без оных. Изображение то размывается до явной нерезкости, то обретает неправдоподобную чёткость. Илистая желтизна воды, в которой собственная рука выглядит таинственно. И хрустальная прозрачность той же воды в тазу, из которого надо на велосипедном ходу вытащить скользкого угря. Визуальные акценты равноударны: шоковой момент, когда в рот умершему ребенку заползает муха, капли пота на чужой, мужской коже, то, как с разной степенью интенсивности тает клубничное и ванильное мороженое, как чувствуют себя босые ноги в чужих розовых сланцах, хранящих песок от предыдущей пользовательницы – все эти главные и пустяковые вещи в девичьем подростковом эмоциональном мире оказываются уравненно-главными. И этот живой опыт спасает заезженную тему metoo. Оказывается, это не выдумки. Оказывается, вот как и через что видит мир юная женщина.
Стержневой момент фильма: на старом дагерротипе мать и дочь. Мать, по всей видимости, нетерпелива и порывиста: терпения неподвижно стоять перед аппаратом Дагера несколько минут не хватило. Лицо дамы старая техника фотографии разложила на несколько фаз, превратив его в фотоэквивалент портретов Дали. Девочка- копия той, что на фото. Больше того, ее тоже зовут Альма. Ей объясняют: у мамы уже была такая дочь, но она внезапно умерла. Вскоре Альму, которая прячется в игре на дереве, в упор не замечают ни сёстры, ни братья. Потом нам дано будет увидеть, как кроха из начала 20-го века видит в дверной щелочке сцену, которая произойдёт здесь же, но очень нескоро. Уж не призраки ли умерших девчушек рассказывают нам все эти истории? Не картинки ли это мира сего, увиденные оттуда, откуда не возвращаются. Тем более, все разговоры в фильме так или иначе сворачивают на тему смерти: бабушки, войны, братика, даже есть тема смерти нерождённых детей: вопрос нежелательных беременностей прислуги решали радикально. К моменту, когда умершей сестре пришивают веки к бровям так, чтобы глаза оставались открытыми, а всё живое семейство рассаживается вокруг умершей для последнего семейного фото, возникает стойкое убеждение: Шилински сняла фильм о жизни глазами умерших. Хотя в её оптике всё может быть. Ведь всё так неочевидно и тайно.
Маша Шилински оставляет каждому зрителю право соавтора. Ее неочевидная оптика даёт возможность каждому выбирать свою трактовку. Мне был вручён ключ синефила. Все эти фото с умершими, призраки- абрисы, которые остаются на фотобумаге- они ведь заимствованы из фильма Алехандро Аменабара «Другие». Тошнотворные позывы матери из самой древней линии, группа юных родственников и их соседей- чётко списана с «Белой ленты» Михаэля Ханеке. Звукоряд, заключённый в рамки гробовой тишины, включающий в себя бриз и ураган, пощелкивание иглы проигрывателя по старой пластинке, радио-хиты, шум комбайна на поле и много чего ещё, но звучащего вопреки логике изображения- это прямо из «Зоны интересов» Джонатана Глейзера. Это то, что бросается в глаза. Есть много неявных отсылок. Это еще и синефильское кино. Дебютантка в чём-то продолжает своих кинокумиров, в чём-то отважно с ними спорит. Зло, которое рождается в среде детей с ангельскими лицами в «Белой ленте» имело множество объяснений: социальных, религиозных до шума эпохи накануне Первой мировой. Маша с этим согласна. Но продолжает: а еще у каждой женщины, даже самой юной, кроме тяги дать новую жизнь, есть и ничем необъяснимая тяга к смерти.
Так бывает : фильм о смерти оказался удивительно живым.