Предисловие от автора:
Это история о первой любви, взрослении и поиске своего места в жизни. Действие происходит в 1990 году, в эпоху, когда границы внутри большой страны были прозрачнее, а молодость часто начиналась с решительного поступка. Это взгляд на прошлое через призму частной человеческой судьбы, быта и эмоций.
Часть первая
Кровь под ногтями слаще вишневого варенья, – подумала Ира, вгрызаясь зубами в сухую кожу кулака. Она стояла за дверью, за которой родители орали так, что дрожали стаканы в серванте. Отец, голос хриплый от вечерней чарки: «Шестнадцать лет! В койку прыгать рано! Трактор с шестнадцати не дают, а ты — замуж!». Мать, Анна Семеновна, сдавленно, как будто давилась косточкой: «Я сама в девках до двадцати трех проходила, всех сестер на ноги поставила, а она...». Ор не касался главного. Главное было в тишине между криками — в усталости матери, которая с пяти утра на ферме, и в гулкой, масляной тоске отца-тракториста, который с поля — в распивочную. Его руки всегда пахли соляркой и металлом, даже когда он гладил их по голове в редкие трезвые минуты.
Их поселок под Петропавловском был солянкой из полутора десятков национальностей — русские, казахи, украинцы, немцы, белорусы, татары. Всех смешала целина, всех склеила общая трудовая потная соль, гул моторов и запах горящей соломы после уборочной. Жили в обычных сельских домах, с огородами и сараями. Ира выросла на борще соседки-полячки, на бешбармаке друга-казаха, на драниках бабки-белоруски. Смешение кровей и щей. Но в одном все родители в поселке были удивительно единодушны: дети должны выучиться и вырваться. Замуж в шестнадцать — это не вырваться. Это провалиться в ту же колею, что и у них.
На автобусной остановке уже ждали они. Катя, худая как щепка, курила, зажмуриваясь от каждой затяжки, будто смывая с губ что-то. Ее отчим, Николай Петрович, тоже тракторист, не бил. Он «ласкался». Рука на коленке за столом, взгляд, застревающий на растущей груди, «случайные» прикосновения в тесном коридоре их бревенчатого дома. Когда Катя, задыхаясь от стыда, рассказала матери-почтальону, та отшатнулась, будто от чумной: «Не позорь семью! Не выдумывай! Он тебя кормит!». Катя поняла — мать, носившая чужие письма и телеграммы, не хотела видеть правду в собственном доме. Это был приговор. Побег Кати был не от мечты, а от тихого, липкого ужаса, который мать предпочла не замечать.
Коля, в кирзовых сапогах и брезентовой штормовке, переминался с ноги на ногу. Его левый глаз, как предательская живая тварь, пополз к виску, стоило Ире подойти ближе. Пока девчонки молчали, ему внезапно вспомнилась армия, ночь на полигоне под Благовещенском, когда вся рота осталась без ужина — полевые кухни застряли. Старлей орал: «Повар, корми! Из воздуха, блин, состряпай!». И он, Коля, этот косоглазый «салага», действительно что-то состряпал. Нашел у местных старушек пару вёдер картошки, банку тушенки из НЗ, дикий лук. На костре из разобранных ящиков родилась похлебка. Получилось вполне съедобно. Рота ела, причмокивая. А старлей потом потрепал его по плечу: «Молодец, Кольча. Из дерьма конфетку сделал». Сейчас он чувствовал то же самое — нужно сделать конфетку. Из этого бегства, из страха в глазах Иры, из дрожащих рук Кати. В армии он готовил на всю роту, научился тушить подгоревшее и выкручиваться из безвыходного положения. Сейчас он чувствовал, что самое большое выкручивание — впереди.
–Все? – спросил он, и голос дрогнул.
–Все, – выдохнула Ира, чувствуя, как комок тоски по своему шумному, пропахшему хлебом, соляркой и овчарней дому встает в горле. Не потому, что было плохо. Потому, что было родное.
Поезд «Петропавловск-Киев» был похож на отрезок их родного поселка, поставленный на рельсы. Та же смесь лиц, говоров, запахов. В плацкарте напротив ехала молчаливая казахская семья, угощавшая всех куртом. В купе за стенкой орал песни хмельной хохол, точно такой же, как их сосед дядя Грицько, тракторист второго отряда. Это успокаивало. Они ехали не в абсолютно чуждую среду, а в какую-то другую версию своей же большой, пестрой страны. Просто версию более влажную, более зеленую.
Украина встретила их не стеной, а мягкой волной зеленой природы. Зелень была не просто больше. Она была наглее. Лезла в глаза, оплетала столбы, клубилась за окнами домов. После сдержанных, будто прижатых ветром к земле казахстанских пейзажей это буйство казалось расточительным, почти неприличным.
Дядька Василий, встретивший их на полустанке, оказался отражением этой земли — широким, основательным, но подточенным изнутри болезнью. Его огромный живот-водянка был как перезрелый плод на иссохшем дереве. Он пыхтел, слезая с телеги, и Ира заметила, как из-под его выцветшей рубахи торчит конец бинта, грязноватый, будто его меняли нечасто.
–Колька! Родная кровь! – обнял он племянника, пахнущего махоркой и лекарствами, и в этом хриплом «родная» был целый мир тоски одинокого человека.
Деревня Колесниковка, вся в вишнях и яблонях, приняла их не как чужаков, а как дальних, заплутавших родственников. Первый же ужин у Василия стал откровением. На столе стоял борщ. Густой, красный от свеклы.
–Ой, – не удержалась Ира. – У нас тетя Мария, с Полтавы, такой же варит. Только свекла наша, степная, не такая яркая как у вас.
–А как же, – крякнул Василий, наливая сметану жирной рукой, ноготь на мизинце странно длинный и желтый. – Борщ он и в Африке борщ. Зелень другая. И сало... попробуй сальце.
Сало было другое.Не хуже. Иное. С чесноком и паприкой, с дымком. Катя, пробуя, вдруг сказала тихо, глядя в тарелку: «У нас отчим такое любил... с горчицей. Всегда требовал». И замолчала, будто проглотила стекло. Ее молчание в первые недели было густым, как кисель. Она вздрагивала от резких движений, сторонилась мужчин, даже добродушного Василия. Работа на ферме стала для нее терапией. Коровы не предадут, не сделают гадкого, их большое, теплое тело не таит скрытой угрозы. Прижимаясь лбом к боку Буренки, она впервые за долгое время могла расслабиться.
Ира тосковала иначе. Ей снилась мать — уставшая, с вечно обветренными руками, разливающая по тарелкам картошку с тушенкой. И снился отец — молчаливый, уходящий затемно, чтобы «поддать жару» своему «Беларусу». Она помнила, как мама, узнав про Колю, не кричала, а села на табурет и безнадежно сказала: «Ирка, ты жизнь не видела. Не за что зацепиться. Он армейский повар, работы тут нет. Уехать? Куда? В никуда». Это был страх не злого человека, а того, кто сам всю жизнь выбивался из сил и не хотел такой доли дочери.
Через две недели Ира, стиснув зубы, пошла на почту и отправила телеграмму: «Жива-здорова. Винницкая обл. Люблю. Ира». Коротко. Без адреса. Но маячок. Для матери. И для отца, который, может, вспомнит, как сам в молодости рвался куда-то, пока жизнь не приземлила его за баранку.
Их восхищало не открытие нового мира, а его иное звучание и вкус. Да, они с детства знали и борщ, и вареники. Но здесь все это было... массивнее, обильнее, как будто сама земля щедрее выкладывала все на стол. Компоты стояли не из сухофруктов, а из только что сорванной вишни, смородины, малины. Сладости не были праздничным дефицитом. Сдобные пироги и вареники с вишней не были редким лакомством как раньше. Эта щедрость была непривычной, головокружительной. Даже вода из колодца была на удивление мягкой, без знакомого степного привкуса минералов.
Они вписались в работу быстро. Руки у всех были умелые. Бугай-зоотехник, увидев, как ловко Ира управляется с упрямой телочкой, только буркнул: «Целинники... Народ, што надо. У нас тут пару лет назад хлопцы с Казахстана приезжали, на комбайнах робили. Золотые руки». Ферма, запах навоза и молока, звон подойников — все это было до боли знакомо, родная стихия. Это и держало.
Три месяца пролетели в странной раздвоенности. Они обживали новый дом, учились отличать местную «паляныцю» от привычного «кирпича», смеялись над своими ляпами в диалекте. Но вечерами, сидя на крыльце, часто говорили о своем. О том, как пахнет дымом осенью в казахстанской степи, когда жгут стерню. О том, как дядя Грицько играл на бандуре после уборочной. О матери Кати, которая, наверное, сейчас разносит письма по тому же маршруту, стараясь не встречаться с дочерьми взглядом... Эти разговоры не были горькими. Они были как перебирание старых, дорогих, потрепанных фотокарточек. Без них было нельзя.
Телеграмма пришла неожиданно. Мальчишка-почтальон принес ее прямо на ферму. ОТЕЦ. «ТЕЛЕГРАММУ ПОЛУЧИЛ. МАТЬ ПЛАЧЕТ. ЕСЛИ ТАМ НОРМАЛЬНО И ОН ТЕБЯ НЕ БЬЕТ – ЖИВИТЕ. ПИШИ АДРЕС. ДЕНЕГ НУЖНО – СКАЖИ».
Она читала эти корявые,экономные на чувства строчки, стоя у доильного аппарата, и вдруг ясно увидела отца: он сидит на кухне, пахнущий соляркой, держит эту желтую бумажку в черных от мазута пальцах. И прочитал между строк ее короткого «маячка» все. И беспокойство, и гордость, и даже молчаливое признание: «Твой выбор. Сама разбирайся, дочка».
Коля,взглянув на ее лицо, спросил: «Плохие вести?»
–Нет, – сказала Ира, и губы сами расплылись в улыбке, по которой потекли слезы. – Нормальные. Очень нормальные. Родные. Отец... Он понимает.
Вечером того же дня дядька Василий, глядя, как они втроем пишут долгое-долгое письмо в конверте с винницким штемпелем, сказал свою коронную фразу, ставшую уже привычной:
–От и добре. Чужа вода, а стає своєю. Рідня – вона не там, де народився, а там, де серце спокійно.
Он был не совсем прав.Сердце теперь было разорвано пополам. Одна половина — там, в степном поселке, где мать доит коров, а отец-тракторист, получив письмо, потушит «Беларусь», нальет сто грамм «для сугреву» и ничего не скажет. Другая — здесь, в этом доме, где пахнет яблоками и лекарствами, где подруга перестала вздрагивать, а у любимого глаз уже почти не косит.
А впереди была осень. Не казахстанская, стремительная и сухая, а украинская — долгая, разноцветная, с туманами над прудом. Первый общий урожай, который нужно собрать и сложить в погреб Василия. Первые настоящие, честно заработанные вместе деньги. И тихое, еще робкое понимание, что этот побег не решил всех проблем. Он просто дал им новую точку отсчета. Сложную, двойную, как две родные земли в одной душе. Но свою.
И ветер, который гулял по яблоневому саду, иногда приносил отголоски знакомого степного посвиста. Напоминая, что от одного дома до другого — не вечность, а всего несколько суток поездом. И что дорога теперь — в обе стороны.
Продолжение следует...