Эта зима выдалась такой лютой, что я думала – не доживу до весны. Снегу навалило по самые окна, дверь по утрам приходилось плечом выбивать. Артрит скрючил пальцы так, что топорище в руках не держалось, а колодезная цепь обжигала холодом даже через варежки.
Я осталась одна на краю деревни. Муж давно на погосте, дети в городе, нос не кажут. Соседи? Да кому нужна старая карга? У всех свои заботы – выжить бы в такую стужу.
В тот вечер я сидела у остывающей печки и плакала. Дров оставалось на одну топку, а сил идти в сарай, разгребать сугробы и махать колуном просто не было. Я думала: вот так и замерзну, найдут меня по весне, обглоданную мышами.
И тут я услышала стук. Не в дверь, нет. Стук топора во дворе.
Сначала подумала – померещилось. Или сосед, Михалыч, сжалился, решил помочь? Я накинула шаль, приоткрыла дверь. Морозный пар ударил в лицо, залепил глаза.
В темноте, у поленницы, кто-то двигался. Тень. Большая, широкоплечая. Топор взлетал и опускался с такой силой, что, казалось, чурбаки разлетаются в щепки от одного его вида.
— Эй! Кто там? — крикнула я, голос дрожал от холода и страха.
Тень замерла. Медленно повернулась. Я не разглядела лица – ночь была безлунная, метельная. Только два желтоватых огонька блеснули там, где должны быть глаза.
— Внучек я твой, бабушка, — голос был странный. Низкий, гулкий, будто из пустой бочки. И с каким-то присвистом, словно у него горло было опалено. — Приехал вот. Помочь.
— Какой внучек? — опешила я. — У меня внуки в городе, маленькие еще...
— Дальний я, — отрезала тень и снова взялась за топор. — Иди в дом, замерзнешь. Я сейчас дров принесу.
Я вернулась в избу, сама не своя. Страшно было, жуть как. А с другой стороны – помирать в холоде еще страшнее.
Через десять минут дверь распахнулась. Вошел он. Огромный, в каком-то странном тулупе – шерсть на нем была жесткая, свалявшаяся, черная, будто смолой пропитанная. Лица я опять толком не разглядела – он все время голову прятал в воротник, отворачивался. Видела только руки – большие, с узловатыми, темными пальцами и ногтями, похожими на когти.
Он свалил у печки такую охапку дров, какую мне и за три дня не натаскать. И сразу в избе запахло. Не морозом, не свежей древесиной. Запахло гарью. Паленой шерстью, жженой костью и чем-то еще, сладковатым и тошнотворным, как на скотобойне летом.
— Кто ты? — спросила я, прижимаясь к стене.
Он не ответил. Молча заложил дрова в топку, чиркнул спичкой. Огонь занялся мгновенно, загудел в трубе так весело, как никогда раньше. В избе сразу стало теплеть.
— Ванешенькой зови, — буркнул он, не оборачиваясь. — Я воды принесу. Ведра где?
Он ушел, а я осталась стоять, глядя на бушующий огонь. Тепло разливалось по телу, боль в суставах отпускала. И я подумала: а какая мне, к лешему, разница, откуда он взялся? Главное – тепло.
Так и повелось. Ванешенька приходил только с темнотой. Днем его не было видно – где он прятался, я не знала, а спрашивать боялась. На чердак я давно не лазила, а в подполе у меня только картошка да мыши.
Но как только солнце садилось за лес, я слышала его шаги на крыльце. Он переделал всю тяжелую работу. Дров наколет – поленница до крыши. Воды натаскает – все кадушки полные. Дорожки от снега расчистит так, что хоть босиком ходи.
Я пыталась его кормить. Сварила щей, каши напекла. Он к еде не притронулся.
— Не ем я такое, бабушка, — сказал он, сидя в темном углу. Глаза его в темноте светились, как угли. — Мне другое нужно.
— Что же, милок?
— Сырое. Крови мне надо.
Я тогда чуть Богу душу не отдала. Перекрестилась дрожащей рукой. А он только хмыкнул – звук был похож на рычание собаки, у которой кость отбирают.
На следующую ночь он принес зайца. Разорванного пополам, еще теплого. Бросил на стол.
— Это мне. А шкурку себе забери, на рукавицы.
Он ел в углу, чавкая и хрустя костями. Запах паленой шерсти в избе становился невыносимым, я открывала вьюшку, чтобы проветрить, хотя на улице был мороз за тридцать.
Я привыкла к нему. Страх притупился. Старость эгоистична, ей нужен покой и тепло. А Ванешенька давал мне это. Он был немногословен, угрюм, от него разило серой и гарью, но он был лучшим помощником, какого только можно пожелать. Когда он проходил мимо, от него веяло жаром, как от раскаленной печи. Однажды я случайно коснулась его руки – кожа была горячей, сухой и шершавой, как наждак.
А потом начали пропадать соседи.
Первой пропала Нюрка, болтливая баба с другого конца улицы. Пошла вечером за водой к дальнему колодцу и не вернулась. Нашли только ведра, вмерзшие в лед, и следы – странные, будто кто-то босиком бежал, но пальцы слишком длинные, и когти землю рыли.
Потом пропал дед Матвей, охотник. Ушел в лес проверять силки и сгинул. Собака его вернулась одна, вся изодранная, выла под дверью сутки, пока не сдохла.
В деревне началась паника. Шептались про волков-людоедов, про беглых каторжников. К участковому ездили, тот только руками разводил – метель следы заметает.
А я молчала.
Я знала.
В ту ночь, когда пропала Нюрка, Ванешенька вернулся поздно. От него пахло не только гарью, но и свежей, медной кровью. Руки его были темными по локоть. Он долго мыл их в лохани, и вода стала черной.
Он сел в свой угол, тяжело дыша. Жар от него шел такой, что у меня завяли герани на подоконнике.
— Нюрка-то... — начала я тихо, не глядя на него. — Хорошая баба была. Хоть и языкастая.
Он промолчал. Только глаза его полыхнули желтым огнем в темноте.
— Больно любопытная она была, бабушка, — наконец прохрипел он. — Все выспрашивала, кто это у тебя дрова колет. К забору подходила, в окна заглядывала. Не люблю я любопытных.
Я сглотнула вязкую слюну.
— А Матвей?
— Матвей в лесу моем капканы ставил. Зверей моих мучил.
— Твоих зверей?
— Лес мой, бабушка. И все, что в нем – мое. И ты моя теперь. Я тебя грею, я тебя кормлю. А они... они мешают.
Мне стало жутко. Я поняла, кого пригрела. Это был не человек. И даже не зверь. Это было что-то древнее, злое, пришедшее из самой темной чащобы, из тех мест, где земля всегда мерзлая, а в оврагах лежит бурелом, похожий на кости великанов.
Но я посмотрела на полную поленницу за окном. На ведра с водой. Почувствовала тепло, идущее от печи, которую он растопил. Вспомнила, как я замерзала одна в холодной избе.
И я промолчала.
Я стала его соучастницей. Я стирала его одежду, счищая с нее бурые пятна. Я закрывала занавески поплотнее, когда он выходил "поработать" во двор. Я лгала соседям, что ко мне приехал племянник из Сибири, нелюдимый и больной.
Деревня пустеет. Осталось всего три жилых дома. Люди боятся выходить на улицу после заката. Они думают, что это волки. Или маньяк.
Они не знают, что ужас живет в моем доме. Спит днем на моем чердаке, а ночью колет мне дрова и носит воду.
Вчера он пришел и положил мне на колени пуховый платок. Мягкий, теплый. Я узнала его. Это был платок соседки Валентины.
— Носи, бабушка, — прогудел он, и его горячая, шершавая рука погладила меня по голове. От этого прикосновения у меня волосы зашевелились, но я не отстранилась. — Тебе тепло нужно.
Я сижу у печки, кутаюсь в Валин платок. Он пахнет ее духами и немножко – той самой гарью и кровью. На дворе стучит топор. Мой "внучек" работает. Скоро он придет, и я налью ему в миску парного молока, хоть он его и не пьет. Просто чтобы показать заботу.
Я продала душу дьяволу за вязанку дров и ведро воды. И знаете что? Я не жалею. В мои годы тепло дороже чистой совести. Лишь бы зима не кончалась подольше. Боюсь я весны. Боюсь того, что оттает в сугробах за моим огородом.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #ужасы #деревенскиеистории