Его называли «алхимиком цвета» и «демиургом сцены». Лев Самойлович Бакст, урождённый Лейб-Хаим Розенберг, не просто создавал декорации — он творил новые миры, в которых танцевали Нижинский и Карсавина. Его искусство стало символом эпохи, где театр перестал быть развлечением и превратился в тотальное произведение искусства.
Родившись в Гродно, Бакст вырос в Петербурге, куда семья переехала в надежде на помощь богатого родственника. Учёба в 6-й гимназии навевала на него тоску — он грезил сценой и живописью. После истерики сына родители сдались и разрешили ему посещать Академию художеств вольнослушателем. Крутой поворот судьбы случился, когда он, подрабатывая иллюстратором, вошёл в кружок молодых эстетов — будущий «Мир искусства». Здесь, в квартире Дягилева на Литейном, 45, рождалась новая эстетика, и Бакст стал её визуальным голосом.
Истинная слава пришла к нему в Париже, где в 1909 году начались легендарные «Русские сезоны» Дягилева. Балеты «Шахерезада» (1910), «Клеопатра» (1909), «Видение розы» (1911) и «Послеполуденный отдых фавна» (1912) стали сенсацией не только из-за хореографии, но и благодаря визуальному буйству Бакста.
Он смешивал не смешиваемое: ядовито-бирюзовый с лиловым, охру с изумрудной зеленью. Его костюмы, вдохновлённые персидскими миниатюрами, античной вазописью и французским модерном, не скрывали, а подчёркивали тело танцовщика, делая его частью орнамента. Парижская публика сходила с ума: дамы начали носить тюрбаны, шаровары и платья с «бакстовскими» сочетаниями цветов. Кутюрье Пуаре называл его своим учителем.
За внешним блеском скрывалась сложная личная жизнь. В 1903 году он женился на Любови Гриценко, дочери Павла Третьякова. Брак, заключённый по страсти, быстро распался, но Бакст сохранил тёплые отношения с бывшей женой, сыном Андреем и падчерицей. Другой драмой стало его еврейское происхождение: в 1910 году он был вынужден покинуть Петербург из-за ограничений на проживание иудеев и обосновался в Париже, став эмигрантом ещё до революции.
Бакст умер в 1924 году от отёка лёгких, не дожив до 58 лет. Его влияние пережило его самого: не только театр, но и мода, дизайн, книжная графика первой половины XX века несут на себе отпечаток его гения. Он доказал, что художник может быть не декоратором, а соавтором спектакля, чьи идеи живут вне сцены.
Сегодня его эскизы хранятся в лучших музеях мира, а имена Дягилев и Бакст стали неразрывным творческим тандемом, символом дерзкого синтеза искусства, где цвет танцует, а линия поёт. Он превратил театр в праздник для глаз — бесконечно изощрённый, чувственный и навсегда современный.