Голос пробился сквозь сон, как ржавый гвоздь через плотную ткань. Он не будил, а вонзался, оставляя в полусознании рваные, болезненные края.
— Вставай, лентяйка, хватит валяться!
Катя не открыла глаза сразу. Она прилипла к подушке той глухой, сладкой усталостью, которая копится в костях после ночной смены. В палате тогда стало тихо — навязчиво, пугающе тихо. И этот тишины хватило, чтобы довести до изнеможения. Домашняя тишина была другой, но сегодня и она казалась враждебной.
— Скоро приедет моя мама. Пора накрывать на стол! — Бурчание мужа шло из коридора, перемежаясь со звуком открываемых шкафов. Он искал что-то. Всегда искал, когда ей нужно было хотя бы еще полчаса поспать.
Она открыла глаза. Осеннее утро, серое, словно запыленное, пробивалось сквозь щель в шторах. Алексей стоял на пороге спальни, уже одетый. Не в домашние треники, в которых просиживал неделями, а в светлую, почти белую рубашку с идеальными стрелками на брюках. Рубашка была дорогой, Катя узнавала качество ткани. Подарок Лидии Петровны в прошлый приезд. На нем она сидела странно — будто Алексей за полгода жизни без работы и распорядка немного ссутулился, а ткань, неподатливая и гордая, подчеркивала эту новую неуклюжесть.
— У меня сегодня выходной, — сказала Катя голосом, в котором хрипела усталость. Она села на кровати, в глазах поплыли темные пятна.
— У всех бывают выходные. Но мама приезжает раз в месяц. Ты хоть можешь для семьи постараться? — Он не смотрел на нее, поправлял манжет. Движения были слишком тщательными, словно он репетировал роль хорошего сына, примеряя ее на себя вместе с этой рубашкой.
Для семьи, — эхом отозвалось в голове. Семья — это он, лежащий на диване с телефоном, пока она, падая с ног, таскала из магазина тяжелые пакеты после двенадцати часов в больнице. Семья — это его молчаливые упреки, когда ее зарплаты не хватало на его новый план «быстрого заработка», который всегда требовал вложений. Семья — это теперь и его мама, для которой Катя была вечной ученицей, недоженой.
— Я встаю, — тихо сказала она, откидывая одеяло. Холодный воздух комнаты обжег кожу.
Он кивнул, уже удаляясь в коридор.
—Жаркое должно быть готово к одному. И салат «Оливье», мама его любит. И уберись на балконе, туда еще с прошлого раза коробки.
Катя молча смотрела на его спину. Рубашка действительно была безупречна со спины. Сшита на заказ. Лидия Петровна всегда знала, как подчеркнуть статус, даже если статус этот был призрачным. Алексей, ее Лёшенька, должен был выглядеть как преуспевающий мужчина. Пусть даже преуспевание его заключалось лишь в умении тратить.
Она потянулась к стулу, где с вечера был накинут халат. Тяжелая байковая ткань пахла больницей, дезинфекцией и безысходностью. Этот запах, казалось, въелся в нее навсегда за последние месяцы. Она накинула халат, пошла на кухню, чтобы поставить чайник. По пути взгляд зацепился за прихожую. На вешалке висел старый плащ Алексея, потертый на локтях. Рядом — ее новая, купленная на последние деньги, теплая куртка. Контраст был таким же ясным и безжалостным, как утренний свет из окна. На кухне царил беспорядок с вечера: чашка с недопитым чаем, крошки на столе. Алексей не любил убирать за собой. «Мелочи», — говорил он. Катя включила свет. Яркий, холодный свет люминесцентной лампы выжег остатки сна. Она взяла губку, начала механически протирать стол. Руки сами двигались, привыкшие к бесконечным повторяющимся действиям: протереть, помыть, перевязать, подать. Из гостиной донеслись звуки телевизора. Спортивный канал. Алексей смотрел его, даже не интересуясь спортом. Это был просто фон для его безделья. Катя закрыла глаза на секунду. Всего полгода назад он еще кипел идеями, говорил о проектах, рисовал графики. Потом что-то сломалось. Неудача с одним контрактом, который он считал верняком. И все — будто пружина разжалась и больше не захотела сжиматься. Теперь его главной работой стал контроль. Контроль над расходами, над ее временем, над тем, как выглядит их жизнь со стороны. Особенно для Лидии Петровны. Чайник зашумел, выкипел. Катя разлила кипяток по чашкам. В одну бросила пакетик дешевого чая, в другую — ложку его любимого, листового, «для гурманов», который он просил покупать. Она отнесла чашку в гостиную.
Он сидел в кресле, откинув голову, но глаза его были не на экране, а где-то внутри, в точке на потолке. Он взял чашку не глядя.
—Спасибо, — пробормотал автоматически. Потом взгляд сфокусировался на ней. — Ты что, в этом ходить будешь?
Он кивнул на ее халат.
— Я только проснулась, Леша.
—Мама будет через три часа. Приведи себя в порядок. Надень то синее платье. Оно солидное.
Синее платье. Тоже подарок свекрови. Немного великовато в плечах. Катя промолчала, просто стояла с своей чашкой, чувствуя, как тепло через фарфор обжигает ладони.
— Хорошо, — сказала она, и это короткое слово повисло между ними тяжелым, невысказанным грузом всего, что было не «хорошо». Грузом его безработицы, ее усталости, их молчаливых обид, которые копились, как пыль в углах за ненужными коробками на балконе.
Алексей отпил чай, сморщился.
—Не очень горячо. Ты бы могла остудить.
Он сказал это не зло,а с какой-то обреченной констатацией факта, словно и чай был частью общего заговора мира против него.
Катя развернулась и ушла на кухню. Не чтобы остудить его чай, а чтобы просто отойти. Она прижалась лбом к холодному стеклу кухонного окна. За окном медленно падал редкий снег, смешиваясь с грязью на асфальте. Он не украшал, а только подчеркивал унылость.
Она слышала, как в гостиной Алексей встал, прошелся по комнате. Его шаги были нервными, отрывистыми. Он ждал мать не как сын, а как солдат перед смотром, боясь обнаружить малейший изъин. И она, Катя, была частью этого парада, которую тоже нужно было вымуштровать, вычистить, выставить в правильном свете. Фарфоровая тишина в доме была обманчивой. Она не была мирной. Она была тонкой, напряженной, как лед на луже, готовая треснуть под самым легким шагом. И Катя знала, что сегодня этот лед не выдержит. Скоро приедет Лидия Петровна. И тогда тишина разлетится на тысячи острых, режущих осколков. А пока что нужно было готовить жаркое, резать овощи для «Оливье» и надевать это синее, неудобное платье. Делать вид, что в их семейном кедре все еще растут крепкие, здоровые ветви, а не простая, сухая сосна, готовая сломаться от первого порыва ветра.
Звонок прозвучал ровно в час, как выстрел. Алексей вздрогнул, хотя явно ждал его, и быстрыми шагами направился к двери. Катя, стоя у плиты, автоматически поправила прядь волос, выбившуюся из строгого пучка. На ней было то самое синее платье. Ткань грубо скользила по плечам, напоминая, что это — чужой наряд, чужая роль.
В прихожей раздались приглушенные восклицания, поцелуи в щеку, шуршание пакетов. Потом в кухню вошла Лидия Петровна. Она не заполняла пространство, а подчиняла его себе. Невысокая, подтянутая, в элегантном костюме цвета горького шоколада и с аккуратным каре, она обвела кухню оценивающим взглядом, будто заходя не в квартиру сына, а в потенциально непригодное для жилья помещение.
— Катерина, — кивнула она, не улыбаясь. — Работаешь. Это хорошо.
— Здравствуйте, Лидия Петровна, — тихо ответила Катя, чувствуя, как под этим взглядом спина сама собой выпрямляется, а руки хотят спрятаться.
— Здравствуй, мам, — Алексей взял у матери сумку, походное пальто. Его движения были подобны движениям хорошо обученного официанта. — Проходи в зал, всё почти готово.
— Что «почти»? — бровь Лидии Петровны поползла вверх. — Я приезжаю к определенному времени. Обед должен быть на столе.
— Всё будет, мам, не волнуйся, — поспешил Алексей, бросая на Катю быстрый взгляд. В нем не было поддержки — только тревожное указание: «Двигайся быстрее».
Обед начался в гнетущей тишине, нарушаемой лишь стуком приборов. Лидия Петровна дегустировала жаркое с видом ресторанного критика.
— Картошка не пропеклась до сердцевины, — объявила она, откладывая вилку. — И мяса маловато. Хотя, — её взгляд скользнул по Кате, — при нынешних зарплатах в больницах, надо понимать, на чем экономить.
— Мама, Катя старалась, — беззвучно произнес Алексей, но это прозвучало как формальность.
— Старания должны быть результативными, Лёшенька. Ты меня учил. Помнишь? — Лидия Петровна повернулась к сыну, и её лицо смягчилось. — Ну, как дела? Новости какие?
Алексей начал рассказывать о каких-то переговорах, о перспективных знакомствах. Он говорил гладко, но в его рассказах не было ни конкретных имен, ни дат, только туманные «они рассматривают мое предложение» и «проект на стадии обсуждения». Катя молча ела, слушая этот знакомый поток слов. Полгода назад она ещё верила в них, подбадривала. Теперь они казались таким же фасадом, как и белая рубашка на нём. Лидия Петровна кивала, одобрительно хлопая сына по руке.
—Умница. Главное — не опускай планку. Не окружай себя теми, кто тянет вниз. — Её слова повисли в воздухе прямым обвинением.
Катя почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.
— А ты, Катерина, — продолжила свекровь, будто только что вспомнив о её присутствии, — как на работе? Опять эти ваши уколы, бинты? Не надоело?
— Это моя работа, — тихо, но четко сказала Катя, поднимая глаза. — Кому-то надо это делать.
— Ну конечно, конечно, героиня, — отмахнулась Лидия Петровна и взяла бокал. — Кстати, Лёша, я вчера разговаривала с Ириной Николаевной, нашей соседкой. Она видела твою Катю в городе. В кафе.
В комнате стало тихо. Алексей перестал есть.
—Ну и? — спросил он, и в его голосе прозвучала трещина.
— А ничего. Сидела, разговаривала с каким-то мужчиной. Молодым. Врачом, кажется, судя по белой одежде. Оживлённо так, — Лидия Петровна сделала глоток вина, наблюдая за реакцией сына краем глаза.
Катя похолодела. Это был Сергей, коллега. Они случайно встретились после её тяжёлой смены, когда она потеряла пациента — старенькую бабушку, которая держалась до последнего за жизнь. Он увидел её заплаканную, купил чашку чая, просто посидел с ней, не говоря ничего. Просто был рядом.
— Это мой коллега, — выдохнула она, глядя на Алексея. — Сергей. После сложной смены, он просто…
— Просто что? — Алексей отставил тарелку. Его лицо побледнело, а глаза стали узкими, колючими. — Просто решил утешить мою жену? Без моего ведома?
— Леша, он просто коллега! — в голосе Кати прорвалось отчаяние. — У нас умерла пациентка, я была не в себе…
— Ой, какие страсти, — с лёгкой усмешкой заметила Лидия Петровна. — Работа такая, люди умирают каждый день. Не надо делать из этого трагедию и искать утешения на стороне.
— Я не искала утешения на стороне! — Катя резко встала, и стул с грохотом отъехал назад. Всё, что копилось месяцами — усталость, унижение, несправедливость — поднялось комом в горле. — Я работаю, чтобы мы могли платить за эту квартиру! Пока ты… пока ты ищешь себя на диване! Ты даже не знаешь, как пахнет в больнице в четыре утра!
Гробовая тишина повисла после её слов. Алексей медленно поднялся. Его лицо исказила гримаса ярости, стыда и бессилия. Он шагнул к ней.
— Что ты сказала? — его голос был хриплым, чужим.
— Ты слышал. Ты — нахлебник, — выпалила Катя, не в силах остановиться. Слёзы жгли глаза, но она не отводила взгляда.
Щелчок был коротким, сухим, негромким. И от этого ещё более чудовищным. Ладонь Алексея со всей силой ударила её по щеке. Голова дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело, а в глазах потемнело. Катя, пошатнувшись, ухватилась за край стола. Время остановилось. Она смотрела на мужа, не веря. Он смотрел на свою ладонь, будто и сам не понимал, как это произошло. По его лицу пробежала судорога страха, растерянности, но тут же, как броня, легла маска гнева. Первой нарушила тишину Лидия Петровна. Она спокойно положила салфетку рядом с тарелкой, отпила вина.
— Сама нарвалась, — произнесла она ледяным, ровным тоном, без единой нотки эмоций. — Надо уважать мужчину в доме. Нельзя так оскорблять. Лёшенька, сядь. Доедай.
Алексей замер, переводя взгляд с матери на Катю. В его глазах шла борьба, но привычка, выученная за долгие годы, оказалась сильнее. Он опустил руку, медленно, словно против своей воли, отступил на шаг и сел на стул. Он не смотрел ни на кого, уставившись в тарелку. Его пальцы слегка дрожали.Катя стояла, прижимая ладонь к пылающей щеке. Боль была острой, жгучей, но её затмевало другое чувство — полного, абсолютного краха. Краха иллюзий, надежд, даже страха. Всё, что оставалось за этой пустотой, она пока не могла разобрать. Она повернулась и, не говоря ни слова, вышла из кухни. Её шаги по коридору были беззвучными, будто она уже стала призраком в этом доме, который когда-то считала своим. За её спиной не последовало ни оклика, ни шагов. Только тихий голос Лидии Петровны, доносящийся из-за стола:
—Не обращай внимания, сынок. Нервы у неё. Нужно уметь держать удар. И жену тоже.
Дверь в спальню закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Катя не повернула ключ — он давно потерялся, — но этот звук прозвучал как падение засова. Она прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности, словно пытаясь удержать за ней весь тот ужас, что остался в кухне. Левая щека пылала, отдавая в висок тупой, позорной болью. В ушах всё ещё стоял тот самый щелчок — сухой и чудовищно громкий в тишине комнаты. Из-за двери доносились приглушенные голоса. Гладкий, успокаивающий тон Лидии Петровны и короткие, сдавленные реплики Алексея. Потом шаги, звук убираемой посуды, голос свекрови: «Я поеду, сынок. Ты всё правильно сделал. Дай ей остыть». Катя зажмурилась. «Всё правильно». Эти слова вонзились глубже пощечины. Затем хлопнула входная дверь. В квартире воцарилась мертвая, звенящая тишина. Катя оттолкнулась от двери, медленно сняла синее платье. Ткань, грубая и чужая, соскользнула на пол. Она надела старый растянутый свитер и спортивные штаны. Одежда, в которой можно было спрятаться. Села на край кровати, глядя в серое окно. Внутри была пустота, огромная и холодная, как ангар. Даже слез не было. Только осознание: так больше нельзя. Это даже не граница, это — обрыв. И она уже летит в пропасть. Прошел час, может, два. Время потеряло смысл. За дверью послышались осторожные шаги. Они замерли у самой створки. Послышалось дыхание.
— Кать… — голос Алексея был хриплым, неуверенным. — Ты спишь?
Она молчала. Смотрела на ручку двери, представляя, как он стоит по ту сторону, в той же белой рубашке, теперь, наверное, помятой.
— Давай… давай забудем. — Он произнес это не как просьбу, а как констатацию, словно предлагал стереть пыль с полки. — Мама права, нервы у тебя… и у меня тоже. Все устали. Надо перевернуть страницу.
«Перевернуть страницу». Как будто это был просто неудачный абзац в книге, а не удар по лицу. Катя стиснула зубы. Пустота внутри начала заполняться чем-то твердым и тяжелым. Не злостью даже, а решимостью.
— Я хочу спать, Алексей, — сказала она ровным, безжизненным голосом, который, казалось, принадлежал не ей.
За дверью помолчали.
—Ладно. Хорошо. Поговорим утром.
Его шаги затихли. Она слышала, как он включил телевизор в гостиной. Фоновый шум привычного бездействия. Этот звук, который раньше раздражал, теперь вызвал в ней ледяную ясность. Развод. Нужно думать о разводе. Собирать документы, понимать, на что она имеет право. Имеет ли право вообще на что-то в этом доме, где всё, включая воздух, казалось, принадлежало ему и его матери. Она встала, подошла к комоду. В верхнем ящике лежали папки с их документами: паспорта, свидетельства, договоры, квитанции. Катя вынула толстую синюю папку. Села на пол, прислонившись к кровати, и начала механически перебирать бумаги. Свидетельство о браке. Его диплом. Её диплом медсестры. Договор на оплату коммунальных услуг на её имя. Каждая бумага была свидетельством общей жизни, которая теперь рассыпалась в прах. Нужно найти документы на квартиру. Она помнила, что Алексей хранил их отдельно, в какой-то коробке на верхней полке шкафа. Шкаф был старый, громоздкий, достался им от его родителей. Катя встала, пододвинула стул. На верхней полке, за стопкой старых одеял, действительно стояла картонная коробка из-под обуви, затянутая сверху резинкой. Она сняла её, села обратно на пол. В коробке лежало несколько папок. Она открыла первую. Там были технический паспорт, какой-то судебный приказ с печатью, договор о передаче жилого помещения в собственность. Она пробежала глазами сложные юридические формулировки. Квартира… признана в собственность… Григорьева Алексея Викторовича… Её имя нигде не фигурировало. Сердце упало. Она это подозревала, но видеть подтверждение на бумаге было иным, окончательным ударом. Отложив папку, она опустила руку в коробку глубже. Пальцы наткнулись не на бумаги, а на что-то твердое и ребристое. Старый, потрепанный фотоальбом в темно-бордовой коленкоровой обложке. Катя вынула его. Пыль пахнула временем и забвением. Она открыла первую страницу.
Черно-белые фотографии. Молодой, улыбчивый мужчина с ясными глазами — Виктор, отец Алексея. Рядом — Лидия, невероятно юная, стройная, с высокомерно поднятым подбородком, но в её взгляде читалась какая-то неуверенность. Потом малыш Лёша на руках. Катя медленно листала страницы. Вот Алексей-первоклассник с огромным букетом, вот он с отцом на рыбалке, оба загорелые, счастливые. Виктор смотрел на сына с такой нежной гордостью, что у Кати сжалось сердце. Куда делся этот мальчик? Где тот отец? Листала дальше. Фотографии становились цветными, но качество — хуже. Вот Алексей-подросток, уже более замкнутый, стоящий немного поодаль от родителей. А вот последние снимки: Виктор заметно постаревший, больной, но всё так же смотрящий на сына. Лидия рядом — её поза была напряженной, отстраненной. Между последними страницами альбома лежал конверт из желтой бумаги, сложенный пополам. Катя вынула его. Конверт был не заклеен. Внутри — несколько листов в линию, исписанных стремительным, угловатым мужским почерком. Письма. Датированы они были концом девяностых. Она развернула верхний лист.
«Лида, получил твоё письмо. Не придумывай лишнего. Я знаю, что ты не в командировке у своей подруги. Я не слепой. Но я не буду устраивать сцен. Ради Лёши. Он не должен видеть грязи».
Катя замерла, дыхание перехватило. Она быстро пробежала глазами по строчкам. Жалобы на здоровье, рассказы о работе, вопросы об учёбе сына. И снова, в другом письме, ниже:
«Ты просишь прощения. Говоришь, что это был лишь миг слабости, что он ничего не значит. Может, и так. Я прощу тебе эту измену, потому что дорожу сыном. Без него в этой квартире — пустота. Но запомни, Лида, раз и навсегда: наш дом и всё, что в нём, останется за кровью, за фамилией. За Лёшей. Это моё последнее слово. Не испытывай больше моего терпения»..
Катя выпустила лист из рук. Бумага, шелестя, опустилась на колени. Она сидела на холодном полу, прислонившись к кровати, и смотрела в пространство перед собой, но видела не комнату, а другую картину. Молодую Лидию, тайну, унижение мужа, его холодную, расчётливую месть. «Останется за кровью, за фамилией». И Алексей… Лёша. Единственное, что удержало распадающуюся семью. Ключ, которым отец навечно запер и сына, и жену в этой клетке долга и владения.Теперь она понимала. Алексей не просто охранял квартиру. Он охранял завет отца. Своё право быть единственным наследником, хранителем «фамильного гнезда» от любого чужого, включая, как теперь выяснялось, и её. Его бездействие, его контроль, его внезапная жестокость — это были не признаки слабости. Это была паническая, искажённая верность. Верность уходящему призраку отца и живой, требовательной матери..Катя медленно подняла дрожащие руки и прикрыла ими лицо. Она сидела так долго, пока холод от пола не проник в кости, а сердцебиение не успокоилось, сменившись леденящим, кристально ясным пониманием. Она жила не просто с мужем. Она жила с охранником мавзолея. И чтобы выжить, нужно было понять — кто ещё знает тайны этого мавзолея.
Следующие два дня в квартире царила ледяная тишина. Алексей и Катя существовали как два чужих космических тела на одной орбите, избегая столкновений, разговаривая только о необходимом.
— Включил воду.
—Ладно.
—Хлеб купил.
—Спасибо.
Катя ощущала его настороженные, крадущиеся взгляды. Он ждал, что она сломается: заплачет, начнет скандал или, наоборот, приползет с извинениями. Но внутри нее не было ни злости, ни обиды. Была холодная, сосредоточенная ясность, похожая на ту, что наступает в реанимации перед сложной процедурой. Она видела теперь не мужа, а симптом болезни, корни которой уходили глубоко в прошлое. И лечить нужно было причину. На третий день, в свой выходной, Катя надела простую одежду, взяла сумку и молча вышла из квартиры. Алексей, сидевший с ноутбуком на диване, поднял на нее вопрошающий взгляд, но не сказал ни слова. Она почувствовала его облегчение — раз ушла, значит, не будет выяснений. Ему нужна была не правда, а спокойствие.Она шла пешком, вдыхая колючий осенний воздух. Цель у нее была одна — старый дом на окраине, пятиэтажная «хрущевка», где прошло детство Алексея и где до сих пор жила Марфа Семеновна, соседка, знавшая его семью со времен переезда. Катя помнила ее — сухонькую, пронзительно взглядливую старушку, которую Лидия Петровна недолюбливала за «излишнюю болтливость». Именно эта болтливость была сейчас нужна. Подъезд пах затхлостью, вареной капустой и старым деревом. Катя поднялась на третий этаж, отыскала знакомую дверь, обитую дерматином. Позвонила. Из-за двери послышались неторопливые шаги.
— Кто там? — голос был хрипловатый, но бодрый.
—Марфа Семеновна, это я, Катя. Жена Алексея, Григорьева.
Щелчок замков, дверь приоткрылась на цепочку. В щели показался острый взгляд.
—Катюша? Что случилось-то? Входи.
Квартира была крохотной, заставленной мебелью советских времен, но идеально чистой. Пахло лекарственными травами и печеньем. Марфа Семеновна, в стеганом домашнем халате, жестом пригласила на кухню.
— Садись, милая. Чаю? Я как раз с пряником сижу, одна скучно.
—Спасибо, — Катя села на краешек стула, сняв перчатки. Руки у нее дрожали, и она спрятала их под столом.
— Что привело-то? Леша что, небось? — Марфа Семеновна поставила перед ней чашку с густым, темным чаем. Ее глаза, маленькие и умные, изучали Катю без осуждения, с привычной врачебной проницательностью. Она раньше работала фельдшером.
— Да нет, все… В общем, нашли мы кое-какие старые вещи, — осторожно начала Катя. — Письма Виктора Алексеевича, отца Алексея. Фотографии.
На лице Марфы Семеновны промелькнула тень. Она отхлебнула чай, не спуская с Кати взгляда.
—Нашли… И чего нашли-то, милая? Мертвых с пожилой могилы тревожить — дело нехорошее.
— Я не хочу тревожить, — голос Кати дрогнул. — Мне нужно понять. Понять Алексея. Что с ним происходит. В письмах… отец писал о какой-то измене Лидии Петровны.
Старушка тяжело вздохнула, поставила чашку. Долго молчала, глядя в запотевшее окно.
—Ах, Лидка, Лидка… Гордая очень была. До беспамятства. Виктор-то ее на работе знал, она у него под началом трудилась. Влюбился, как мальчишка. А она… она смотрела выше. Он-то простой, хоть и умный, инженер. А ей подавай блеск, поездки.
— И она нашла этот блеск? — тихо спросила Катя.
— Нашла, — коротко кивнула Марфа Семеновна. — Какой-то начальник из горкома, с машиной, с связями. Виктор в долгую командировку уехал на север, объект строили. А она… ну. Все в доме знали. Машина у подъезда, она духами своими всю лестничную клетку пропитала, собираясь на свидания. А Лёшеньке тогда лет шесть было. Он все видел, все чувствовал, молчун стал.
— А Виктор Алексеевич? Узнал?
—Вернулся — и сразу узнал. Не от людей — от вещей. От этой самой духоты в квартире, от пустого взгляда сына. Скандал был жуткий. Думали, разведутся. Но нет… Он ее простил. Вернее, не ее — семью простил. Ради мальчика. Только прощение-то какое-то ледяное, каменное вышло. Перестал с ней как с женой общаться. Жили как соседи. И задумал свое.
— Квартиру? — выдохнула Катя.
Марфа Семеновна кивнула, её пальцы теребя край салфетки.
—Тогда как раз началась эта приватизация, можно было свою жилплощадь в собственность получать. Все соседи побежали оформлять. И Виктор. Только он сделал это хитро. Пошел в суд, доказывал, что он один ответственный квартиросъемщик, что только он вселял семью. Лидия тогда вроде как в другом городе временно прописана была, что ли… Там бумажная волокита. В общем, добился своего. Квартира стала его. А потом, перед самой смертью, переоформил все на Лёшу. Чисто, без долей.
— А Лидия Петровна? Она же согласиться должна была?
—Согласилась, — старушка усмехнулась, но в усмешке была горечь. — Подпись ее стоит на отказе от доли. Как он ее заставил — бог весть. Угрожал, что выгонит с сыном на улицу? Или она сама из чувства вины… Только он мне потом, уже больной, сказал: «Марфа, я сделал так, чтобы фамильное гнездо не уплыло к чужому дяде. Все останется за кровью. За моим Лёшей». Вот.
Катя сидела, не двигаясь. Слова падали в ее сознание, как камни в черную воду, и с каждым всплеском картина прояснялась. Отец не просто наказал жену. Он создал систему. Он привязал сына к этому квадратным метрам невидимой цепью долга, сделав его единственным стражем. И Алексей, этот напуганный шестилетний мальчик, вырос с одной-единственной священной истиной: главное в жизни — охранить наследство. Охранить от чужаков. От любого, кто не носит его фамилии и его крови. Даже от жены.
— Он его не освободил, — прошептала Катя, больше для себя. — Он его запер здесь. Навечно.
Марфа Семеновна внимательно посмотрела на нее.
—Лёша-то… Он на отца похож. Тот тоже все держал в себе, копил. Только Виктор копил обиду, а сын твой… страх, что ли. Боится, что отнимут единственное, что у него от отца осталось. И мать его этим страхом кормит, подогревает. Ты, Катюш, осторожнее с ними. У них там… не любовь, а сделка какая-то с прошлым.
Катя выпила холодный чай, встала. Ноги были ватными, но в голове — кристальная четкость.
—Спасибо вам, Марфа Семеновна. За правду.
—Да уж, правда она, как горькое лекарство, — вздохнула старушка, провожая ее до двери. — Лечиться-то будешь?
Катя не ответила. Она вышла на лестничную клетку, и дверь за ней мягко закрылась. Она стояла в полумраке подъезда, опираясь о холодные перила. Теперь она знала. Алексей был не хозяином. Он был таким же заложником, как и она. Только его тюрьма была построена из призрачной отцовской любви и материнского страха, а ее — из его слепой верности этой тюрьме. Она медленно пошла вниз. Теперь у нее было знание. Но знание — это еще не оружие. Это только карта местности, где предстояло вести свою последнюю битву.
Ей потребовалось еще три дня, чтобы собраться с духом. Три дня молчаливого спектакля, в котором они оба играли роли уставших, но мирных супругов. Алексей даже попытался однажды заговорить о будущем — туманном, как всегда, проекте, который «вот-вот стартует». Катя слушала, кивала, а внутри отмечала каждую фальшивую ноту, каждый взгляд, скользящий мимо. Она сходила к нотариусу, записалась на консультацию к юристу, позвонила сестре. Действовала методично, как готовила капельницы для тяжелых больных: без паники, с холодной точностью. И вот, в воскресенье вечером, когда за окном рано стемнело и в квартире было тихо, она решила, что пора. Алексей сидел на диване, уткнувшись в экран телефона. На столе стояла пустая чашка из-под кофе. Он был в той же домашней одежде, что и всегда.
— Алексей, нам нужно поговорить, — сказала Катя, останавливаясь посреди гостиной. Она не села, оставаясь стоять. Это была позиция силы, позиция человека, готового уйти.
Он медленно поднял на нее глаза, с легким раздражением.
—Опять? Давай не будем возвращаться к тому, что уже прошло.
—Это не прошло, — её голос был тихим, но в нем не дрогнула ни одна нота. — Это настоящее. И так, как сейчас, я жить больше не могу.
Он отложил телефон, вздохнул с преувеличенным долготерпением.
—Катя, ну что ты опять завела эту пластинку? Нервы, усталость… Мама, конечно, резковата, но она права в главном: семья должна быть крепкой. Нужно уметь прощать.
—Прощать? — она сделала шаг вперед. — Тебе нечего меня прощать, Алексей. А мне есть что простить тебе. Но я не об этом. Я о том, что наша семья не крепкая. Она больная. И я не хочу больше быть сиделкой в этом доме.
Он нахмурился, в его глазах мелькнуло беспокойство, быстро подавленное раздражением.
—Что ты несешь? Какая сиделка? Ты моя жена.
—Жена, которая содержит тебя полгода. Жена, которую ты ударил. Жена, у которой даже доли в этом доме нет.
Последняя фраза повисла в воздухе. Алексей замер. Его лицо стало внимательным, осторожным, как у зверя, учуявшего опасность.
—Что? — спросил он тихо.
—Я изучала документы. Квартира принадлежит только тебе. Я не претендую на то, что ты не зарабатывал. Но я претендую на справедливость. Я оплачивала счета, пока ты «искал себя». Я вкладывала в этот дом труд, время, деньги. Я консультировалась с юристом о разделе имущества.
Она сознательно сделала паузу, наблюдая, как ее слова делают свое дело. Сначала по его лицу пробежала тень страха, но почти сразу ее сменило что-то другое — странное, почти облегченное понимание. Он медленно откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди. И вдруг… усмехнулся. Это была не добрая усмешка. Это было холодное, злорадное движение губ.
— Консультировалась? — он произнес это слово с едва скрываемым презрением. — С юристом? Катя, милая, дорогая моя. Ты думаешь, мы с мамой такие глупые?
Он поднялся с дивана, и в его движениях появилась странная, хищная уверенность. Он подошел к книжному шкафу, выдвинул потайной ящичок, о котором Катя даже не подозревала, и достал оттуда папку. Тот самый технический паспорт и судебное решение.
— Читай, — он швырнул папку на стол перед ней. — Внимательно. Эта квартира — моя. Только моя. Без всяких «но» и «долей». Она оформлена на меня отцом, через суд, все чисто. Ты здесь никто. Просто прописанный человек. Как кошка. Или собака.
Катя чувствовала, как земля уходит из-под ног, но она не позволила себе дрогнуть. Она смотрела на него, на этого незнакомого мужчину с знакомым лицом.
—Ты… ты все это время знал? Знал, что я не имею на нее прав?
—Конечно, знал! — его голос сорвался на крик, полный накопившейся горечи и странного торжества. — Отец все продумал! Чтобы фамильное гнездо не уплыло к первому встречному. К чужакам!
— Я твоя жена, Алексей! Я не чужак!
—Жена? — он фыркнул. — Жена — это навеки. А кто знает, что у тебя на уме? Как ты с этими врачами своими… Мама с самого начала говорила: нужно держать жену в ежовых рукавицах. Чтобы знала свое место. А если занесет не в ту сторону — выставить за дверь без гроша. Без прав, без ничего!
Катя слушала, и каждая его фраза вбивала в ее сознание новый гвоздь. Это был не срыв, не истерика. Это была спокойная, выверенная исповедь человека, который наконец-то смог обнародовать свои истинные убеждения.
— И твоя «безработица»… — голос Кати стал совсем тихим, шепотом. — Это тоже часть плана? Чтобы я выбивалась из сил, чтобы у меня не было времени думать, чтобы я была благодарна просто за крышу над головой?
Он пожал плечами, снова сел в кресло, развалившись. Маска спала полностью, и перед ней сидел циничный, опустошенный человек.
—Ты сама рвалась все на себе тянуть. Героиня. Ну, я не мешал. И да, это полезно. Пока жена пашет, у нее нет сил на глупости. А я… я охраняю. То, что мне доверили. То, что важно.
«Охраняю». Это слово прозвучало как приговор. Он не видел в ней партнера, любимую женщину. Он видел потенциальную угрозу семейной крепости, которую ему завещали охранять.
— Так что твои консультации с юристами, Кать, — он снова усмехнулся, — это просто детские игрушки. Можешь пытаться делить наше общее имущество. Столовые ложки, одеяла, твою потертую мебель. Квартира тебе не принадлежит. И никогда не будет принадлежать.
Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. Катя стояла неподвижно, будто высеченная изо льда. Внутри нее все рухнуло, но на руинах уже не было ни боли, ни страха. Была лишь пустота, холодная и бездонная. И в этой пустоте зарождалось новое знание. Теперь она видела врага в лицо. Видела всю систему, в которой он был и тюремщиком, и заключенным.
— Я все поняла, — наконец произнесла она, и ее голос прозвучал так спокойно, что Алексей насторожился. — Ты не муж. Ты сторож. Сторож призрака своего отца. Жаль тебя, Алексей..
Она развернулась и пошла в спальню. На этот раз ее шаги были твердыми и четкими. Она не хлопнула дверью. Она закрыла ее тихо, с окончательной, бесповоротной мягкостью. Дверь разделила не просто две комнаты. Она разделила две реальности. Его — застывшую, замурованную в прошлом. И ее — в которой только что умерла последняя надежда, но в которой, возможно, начиналась новая, страшная свобода.
Тишина в спальне была иной. Раньше она давила, теперь — обволакивала, как стерильный перевязочный материал, позволяя сосредоточиться только на боли и на решении. Катя не плакала. Она сидела на краю кровати, в той же одежде, и смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Белые, с коротко подстриженными ногтями, привыкшие держать, уколоть, перевязать. Руки, которые кормили и содержали эту квартиру, этот брак, этого человека. И теперь эти руки оказались пусты. Права собственности не оставляют следов на коже. Её взгляд упал на телефон. Рядом, на тумбочке, лежала визитка. Ольга. Сестра. Юрист. Она взяла телефон, холодный и гладкий, и набрала номер. Пальцы не дрожали.
— Алло? — голос сестры был бодрым, деловым, за ним слышался городской гул.
—Оля, это я. Можно поговорить?
—Кать? Конечно, что случилось? Ты как?
Катя не стала рассказывать о пощечине, об унижении. Она говорила о фактах, голосом медсестры, докладывающей о состоянии безнадежного больного.
—Он сказал, что квартира только его. Оформлена отцом через суд. Что я здесь никто. Что я могу делить только ложки.
—Спокойно, — мгновенно сменив тон, сказала Ольга. За ней хлопнула дверь, городской шум стих. — У тебя на руках есть копии документов? Техпаспорт, это судебное решение?
—Да. Я сфотографировала всё тогда, в коробке.
—Скинь мне сейчас. Всё, что есть. И напиши полные данные: когда дом построен, когда приватизировали, если знаешь. Имена, даты.
Катя взяла свой старый ноутбук, нашла папку со снимками, отправила. Пока файлы летели в цифровое пространство, она слышала, как на том конце клацает клавиатура. Ольга работала.
—Получила. Смотрю. — Наступила пауза, наполненная только тихим потрескиванием связи. Катя замерла, сердце стучало где-то в горле.
—Кать, — наконец заговорила Ольга, и в её голосе послышалась острая, хищная заинтересованность. — Это очень… любопытно.
—Что?
—Судебное решение… Да, здесь всё вроде чисто. Признано право собственности за отцом, Виктором Алексеевичем Григорьевым, в порядке приватизации жилого помещения. Но… Постой.
Слышно было, как Ольга пролистывает что-то, щелкает мышью.
—В материалах дела. Вот, смотри, я читаю выдержку. В обоснование своих требований истец, то есть отец, ссылался на то, что на момент начала приватизации в квартире был зарегистрирован и постоянно проживал один он. Но в показаниях свидетелей… здесь упоминается, что семья проживала в квартире все вместе. Это стандартная формулировка. Твоя свекровь, Лидия Петровна, была членом его семьи, супругой. И как супруга, проживающая и зарегистрированная, она имела безусловное право на долю в приватизации. Её должны были включить в договор. Если её нет — должен быть её нотариальный отказ от участия. Он у тебя есть?
Катя напряглась, пытаясь вспомнить каждую бумажку.
—Я видела какой-то отказ… Листок с её подписью. В той же папке.
—Скинь, если найдешь. Срочно.
Катя снова полезла в ноутбук, нашла снимок. Небольшой бланк, заполненный от руки, с размашистой, уверенной подписью «Л.П. Григорьева». Она отправила.
—Вот. Вижу, — голос Ольги стал жестче. — Это он. Но, Катя… Это очень странно. Видишь дату? Отказ подписан задним числом. Через два месяца после решения суда. И… посмотри на саму подпись. Сравни с другими её подписями, если есть.
— Других нет… — растерянно прошептала Катя.
—Тогда поверь мне на слово: я вижу тысячи подписей. И эта… она слишком ровная. Слишком уверенная для документа, который, по сути, лишает женщину права на жилье. Обычно в таких случаях почерк дрожит, нажим неравномерный. А здесь — будто под копирку. И ещё один момент: в судебном решении нет ни слова о том, что суд запрашивал этот отказ или проверял его добровольность. Дело рассмотрено в упрощенном порядке, по заявлению отца. Создается впечатление, что судье просто подали весь комплект «правильных» бумаг, и он их принял. Без лишних вопросов.
Катя слушала, и туман в голове начинал рассеиваться, уступая место призрачным, но четким очертаниям новой картины.
—То есть… его отказ мог быть… ненастоящим? Поддельным?
—Или полученным под давлением, — холодно констатировала Ольга. — Твоя Марфа Семеновна говорила, что он её «заставил». Угрозы, шантаж, психологическое давление — всё это могло быть. Если бы она тогда обратилась в суд или в прокуратуру, эту сделку могли отменить. Но она не обратилась. Почему? Страх? Чувство вины? Неважно. Важно, что есть огромная юридическая брешь. Отец твоего Алексея не просто простил жену. Он её юридически наказал, лишив собственности. И оформил всё на сына не просто из любви, а чтобы «всё осталось за кровью». Это не дар. Это манипуляция на уровне имущественных прав. Он привязал сына к квартире не только морально, но и материально, сделав его единственным владельцем. И твой Алексей это свято блюдет.
Катя закрыла глаза. Перед ней снова встали строки из письма: «…останется за кровью, за фамилией. За Лёшей». Это было не пожелание. Это был приказ. Заключенный в юридические формулировки.
—Что мне делать? — спросила она, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучала не растерянность, а требование.
—Тебе нужно принимать решение, Кать. Ты хочешь просто уйти? Или хочешь бороться? Если хочешь бороться — у тебя есть козырь. Ты можешь оспорить это решение. Подать иск о признании сделки приватизации недействительной в части нарушения прав Лидии Петровны. Разумеется, она сейчас вряд ли захочет в этом участвовать, но сам факт, сама угроза поднять эту историю… Для таких людей, как твой муж и его мать, репутация и видимость благополучия — всё. Они зарыли эту историю глубоко. Твоя задача — начать её откапывать. Это страшное оружие.
— А если я… не хочу воевать? — вдруг вырвалось у Кати. Она была так устала от войны.
—Тогда собери волю в кулак и уходи. Но знай: он не оставит тебе ничего. Он сторожевая собака при наследстве. Он будет лаять на твой уход с того самого порога, который ты все эти месяцы содержала.
Наступила тишина. Катя смотрела на экран ноутбука, на открытые снимки старых, пожелтевших документов. Они больше не казались ей просто бумажками. Это были страницы учебника по ядовитой, удушающей любви, превращенной в право собственности.
—Спасибо, Оля. Мне нужно подумать.
—Думай. Но недолго. И помни — ты не одна.
Катя положила телефон. Она подошла к окну, распахнула его. В комнату ворвался ледяной ветер, он выдувал запах затхлости, страха, чужих духов. Она стояла, глядя на темные окна дома напротив, за которыми текла чужая, неведомая жизнь. Ей открыли брешь в стене его крепости. Не лазейку для бегства, а слабое место в фундаменте. Отец построил свою месть на шатком основании — на возможном подлоге, на страхе женщины. И этот фундамент мог рухнуть, увлекая за собой всё: и права Алексея, и спокойствие Лидии Петровны, и миф о «фамильном гнезде». Катя медленно выдохнула, и струйка пара унеслась в ночь. Она больше не чувствовала себя бесправной. Она чувствовала себя держащей в руках тяжелый, старый ключ. Ключ к свободе, отлитый в металле судебных решений и спрятанный в прошлом. Теперь ей предстояло решить, вставить ли его в замок и повернуть, взорвав тишину этого дома таким скандалом, по сравнению с которым их недавняя ссора казалась детской игрой.
Она дала себе неделю. Семь дней внешнего затишья, внутри которых бушевала настоящая работа. Катя не просто думала. Она планировала, как планируют сложную операцию. Каждое слово, каждый шаг, каждая возможная реакция. Она ходила на работу, выполняла обязанности, разогревала ужин. Алексей, ободренный её молчанием, постепенно возвращался к привычной роли — снисходительного, слегка обиженного хозяина, который «простил её истерику». Он даже купил цветы — дежурные гвоздики в целлофане. Они простояли на столе до тех пор, пока не осыпались бурыми лепестками.
В пятницу вечером, когда за окном зажегся тусклый уличный фонарь, Катя закончила уборку. Она вымыла последнюю тарелку, вытерла руки насухо и вышла в гостиную. Алексей смотрел телевизор, полулежа на диване.
— Алексей, — сказала она спокойно, останавливаясь перед экраном. — Выключи, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Серьёзно.
Он повёл на неё глазами, взгляд был усталым, раздражённым.
—Опять? Катя, давай не будем. Всё уже улеглось.
—Ничего не улеглось. Обо мне — ты всё сказал. Теперь я хочу сказать о тебе.
Что-то в её тоне заставило его насторожиться. Он щёлкнул пультом, и комната погрузилась в тишину, нарушаемую только тихим гулом холодильника. Он сел, приняв более собранную позу.
— Ну? Говори. Коротко.
Катя не села. Она подошла к столу, где заранее положила папку с распечатками. Не копии документов — нет. Распечатки писем. Тот самый листок с жёлтой линовкой и угловатым почерком. И лист с юридическими выкладками сестры, простыми, неспециальными словами.
— Я нашла письма твоего отца, — начала она, кладя перед ним на стол первый лист. — Тот, где он пишет об измене твоей матери.
Алексей побледнел. Он не ожидал такого поворота. Его рука инстинктивно потянулась к бумаге, но он не взял её, будто боялся обжечься.
—Ты что, рылась в моих вещах? Это моё! Личное!
—В наших общих вещах, в нашей общей памяти, — поправила она его. — И это не просто «личное». Это инструкция, Алексей. Пошаговая инструкция, как тебя запереть.
— Ты ничего не понимаешь! — он вскочил, глаза загорелись старой, знакомой злобой. — Отец всё сделал правильно! Чтобы защитить семью! Чтобы сохранить наследие!
—Какое наследие? — её голос оставался ровным, почти печальным. — Двухкомнатную квартиру в панельной пятиэтажке? Это наследство? Нет, Алексей. Это тюрьма. Твой отец так и не простил твою мать. Он не мог выгнать её тогда, но он нашёл способ наказать её навсегда. Он лишил её доли. И он привязал к этой квартире тебя. Сделал тебя не сыном, не мужчиной. Сторожем. Охранником кирпичей.
— Молчи! — прошипел он, сжимая кулаки. — Ты не смеешь так говорить о нём! Он всё для меня сделал!
—Да, сделал. Сделал из тебя заложника. Ты боишься шаг в сторону сделать, потому что тебе кажется, что предашь его память. Ты не работаешь, потому что твоя главная работа — охранять эти стены. И ты держишь меня в ежовых рукавицах, потому что мама научила: жена — это угроза, чужая кровь, которая может претендовать на твоё священное наследство.
Она увидела, как его уверенность дала трещину. В глазах мелькнуло то самое детское, растерянное выражение, которое она видела на старых фотографиях после отъезда отца.
—Это не так…
—Это так. И юридически это всё держится на песке. — Она положила перед ним второй лист. — Отказ твоей матери от приватизации. Подписан задним числом. Его можно оспорить в суде. Можно поднять вопрос о давлении, о подлоге. Можно заставить прокуратуру заинтересоваться, почему судья тридцать лет назад проглядел очевидные нарушения прав твоей матери. Что останется от твоего «незыблемого права собственности» тогда, Алексей? Когда выяснится, что твой отец отнял у жены законное жильё? Когда твоя мать, чтобы сохранить лицо, возможно, будет вынуждена против тебя свидетельствовать?
Он смотрел на бумагу, не видя строк. Его дыхание стало частым, прерывистым. Вся его спесь, вся надменность стекала с него, как грязь под сильным душем. Оставался испуганный, сломленный мальчик, загнанный в угол призраками своих родителей.
—Ты… ты этого не сделаешь, — хрипло прошептал он. — Это наша семья… Ты уничтожишь всё.
—Нашу семью уже уничтожили, — тихо сказала Катя. — Её уничтожил твой отец своей обидой, который ты позволил вырасти внутри себя, как плесень. Её уничтожила твоя мать страхом и злобой, которым она тебя кормила. Я здесь не была женой. Я была смотрительницей в музее вашей семейной болезни.
Он опустился на стул, уронил голову на руки. Плечи затряслись. Сначала она подумала, что это плач, но нет — это был тихий, надрывный смешок, полный отчаяния.
—И что же ты хочешь? Денег? Долю? Забрать у меня всё? — он поднял на неё мокрое от слёз лицо. В его глазах была пустота.
—Я хочу, чтобы ты наконец-то увидел. Увидел, что ты охраняел не дом, а свою тюрьму. Что ты был не защитником семьи, а её заключённым. И я не хочу быть следующей Лидией Петровной в этой вечной пьесе.
Она сделала паузу, давая ему вдохнуть, понять.
—Я уезжаю. На месяц. К сестре. За это время ты должен решить, кто ты. Если ты хочешь остаться сторожем призрака — я через месяц подам заявление на развод и начну процесс оспаривания. Мне не нужно твоё наследство, но я сделаю это, чтобы ты наконец освободился. Чтобы это гнездо, которое вы называете фамильным, разлетелось в щепки, и ты смог бы вздохнуть.
Он смотрел на неё, не веря.
—А второй вариант? — спросил он почти беззвучно.
—Второй вариант — ты начинаешь жить. Реальную жизнь. Идешь к психологу, разгребаешь эту кашу в голове. Находишь работу. Любую. И переоформляешь квартиру. Не просто на себя. В нашу общую совместную собственность. Как знак доверия. Как знак того, что ты выбираешь не прошлое, а будущее. Наше. Если оно ещё возможно.
Он молчал долго. Очень долго. Борьба на его лице была мучительной. Страх потерять «последнее, что осталось от отца». И страх остаться навечно один на один с этим призраком, без неё, без даже призрачной надежды на нормальность.
—Я… я не знаю, — выдавил он наконец.
—Я знаю. Подумай. Месяц.
Она повернулась и пошла в спальню. На этот раз она начала собирать чемодан. Складывала не всё, только самое необходимое. Одежду, документы, немного косметики. Алексей не вышел из гостиной. Он сидел за столом, сгорбившись над письмами отца, над сухими строчками юридического заключения. Два мира, прошлое и настоящее, сошлись в одной точке и давили на него всей своей тяжестью. Через час Катя выкатила чемодан в коридор. Надела пальто, повязала шарф. Она подошла к входной двери, остановилась. Оглянулась. Он стоял на пороге гостиной, бледный, потерянный, и смотрел на неё. В его взгляде не было ни злобы, ни просьбы. Было просто непонимание, как у человека, который внезапно ослеп.
— До свидания, Алексей, — сказала она мягко и открыла дверь.
Холодный воздух подъезда обнял её. Она не оглядывалась, спускаясь по лестнице. Стук колёс чемодана отдавался в тишине бетонных пролётов. Она вышла на улицу. Ночное небо было чёрным, без звёзд, но фонарь освещал дорогу к остановке. Она не чувствовала ни радости, ни победы. Только огромную, всепоглощающую усталость и лёгкость одновременно, как после долгой и смертельно опасной операции, которую, кажется, удалось провести успешно. Пациент — их брак, их жизнь — был в критическом состоянии. Теперь всё зависело от того, хватит ли у него сил выжить. А у неё… у неё теперь были ключи. От машины времени, которая застряла в прошлом. И от своей собственной, новой, пока ещё пустой и страшной, квартиры в будущем. Она сделала первый шаг в темноту, и этот шаг был твёрдым.