Глава из книги
Третий курс в Ленинграде... Это была уже не робость первогодка, а спокойная, обжитая уверенность. Мы знали все закоулки нашего училища ВОСО, все тропинки от казармы до учебного корпуса, все способы «упрощения» курсантского быта. И когда в один из тех удивительно тёплых дней, каких так щедро бывает питерская осень, наша учебная группа заступила в суточный наряд по столовой, мы восприняли это не как наказание, а как стратегическую задачу. А к задачам, как учили, нужно готовиться.
Ключевой фигурой в нашей операции был дежурный по столовой — прапорщик с кафедры ВЭЖТ, заведовавший какой-то лабораторией. Человек, чья любовь к «халявному» возлиянию была легендой в узких кругах. Мы это знали. Поэтому, едва получив назначение, провели молниеносный сбор средств. Подкинули ему скромный, но красноречивый бюджет. Прапорщик, встретившись с нами понимающим взглядом, лишь кивнул: «Обеспечьте точку в в кабинете дежурного по столовой».
Днём мы трудились образцово: драили котлы, разгружали овощи, сияли улыбками перед начальством. Но душа пела в предвкушении ночи. Когда столовую окончательно закрыли, а последний проверяющий удалился, наш благодетель в звании прапорщика, деловито отдав честь дежурному , прошёл КПП. И вернулся с потрёпанным портфелем, который еле запирался на молнию. Оттуда, аккуратно завёрнутые в газету «Красная звезда», выглядывали горлышки бутылок портвейна «Агдам». Целая россыпь.
Ребята на кухне, наши верные союзники, не подвели: из закромов родины явилась на сковородах хрустящая жареная картошка с луком и целая гора мелкой рыбы в панировке. Пир начался.
Тот вечер... нет, та ночь была соткана из смеха, приглушённых тостов, баек и философских споров под шум вытяжки. Мы, уже почти офицеры, чувствовали себя в этот миг просто друзьями, вырвавшими у суровой системы кусочек беззаботного, почти гражданского счастья. Портвейн был кисловат, картошка — божественна, а чувство локтя — абсолютно.
И тут случился кульминационный акт нашего импровизированного спектакля. Сашка Ивакин, младший сержант с Харькова, парень с душой поэта и поступками былинного богатыря, приняв на грудь свою «дозу» вдохновения, заявил, что его зовёт чистота. Он отправился в душ.
Мы, занятые своими беседами, не сразу обратили внимание на его долгое отсутствие. А когда на кухню влетели перепуганные женщины-повара, у нас отвисли челюсти.
«Ребята, да ваш же товарищ! Он вышел! Совсем голый! В одних тапочках! И пошёл в сторону плаца!»
Тишина. А потом взрыв хохота, в котором смешались и ужас, и дикое веселье. Мы бросились к окну. На фоне освещённого луной гигантского плаца, строгого и безмолвного, чинно, как на прогулке, шагал силуэт в тапочках. Саша Ивакин, сбросив с себя не только одежду, но и все условности, направлялся в расположение через Чубаровский переулок. Это была картина сюрреалистической, жизнеутверждающей красоты. Человек наедине с ночным городом в своём самом естественном виде.
«Да он же голый!» — снова ахнули поварихи, и в их голосе уже сквозило не только смятение, но и какое-то материнское отчаяние.
«Зато душа чистая!» — хохотнул кто-то из наших, и это стало эпиграфом ко всей ночи.
Было весело. До слёз, до боли в животе. Это был наш маленький, глупый, пьяный и абсолютно человеческий бунт. Мы чувствовали себя не винтиками, а живыми людьми, способными на дружбу, на авантюру и на по-настоящему эпический провал в лице нашего голого героя.
А я, Жора Сапожников, в тот момент находился в овощном цеху, выполняя важнейшую миссию по зачистке следов. Но это, как говорится, уже совсем отдельная история.
Наутро, с тяжелой головой и лёгким сердцем, мы сдавали наряд. Прапорщик был доволен, мы — почти трезвы. Об Ивакине никто не спрашивал. Он спал мёртвым сном, одетый, под неусыпным взором дневального. А мы знали, что эта ночь навсегда войдет в нашу общую биографию, как глоток той самой свободы, ради которой, кажется, и стоит переживать все тяготы, лишения и уставы. Просто чтобы однажды, в тёплую ленинградскую ночь, под хруст своей картошки и кисловатый портвейн, увидеть, как по плацу, освещённому луной, идёт к своей казарме твой голый друг.
