За окном — неприветливая декабрьская серость. Ветер, словно озлобленный странник, бьётся в стёкла, вытягивает из квартиры остатки тепла. Редкие хлопья снега, подхваченные вихрем, мечутся в воздухе и тут же тают, едва коснувшись земли. Я стою у окна, обхватив чашку с чаем, и чувствую, как сквозь промозглую реальность пробивается иное — то, что живёт где-то глубоко, в укромном уголке памяти.
Закрываю глаза — и вот я уже там, в той, настоящей зиме.
Снежное царство
Тогда зима приходила всерьёз и надолго. В одно утро мир за окном преображался до неузнаваемости: деревья, крыши, заборы — всё укрывалось пушистым белоснежным покрывалом. Снег лежал нетронутый, сверкающий, будто рассыпанные бриллианты. Воздух был пронзительно чистым, с лёгкой морозной горчинкой, и каждый вдох наполнял тело необыкновенной бодростью.
Мы, ребятишки со всего двора, высыпали на улицу с самого утра и на весь день.. Варежки, шапки, шарфы — всё это надевалось в спешке, порой наизнанку, лишь бы поскорее вырваться в это снежное царство. Мокрые коленки? Пустяки! Главное — не попасться на глаза маме, пока она не увидела, во что превратились валенки после первых же десяти минут на улице.
Горка за нашим домом была настоящей легендой. Невысокая, но с крутым виражом в середине и мягким спуском в огромный сугроб. Мы скатывались по ней раз за разом, визжа от восторга, кувыркались в снегу, поднимая облака искрящейся пыли. Кто-то непременно терял варежку, кто-то проваливался в сугроб по пояс — но это лишь добавляло веселья.
Крепость мечты
После горки начиналась великая стройка. Мы вооружались санками, лопатками, вёдрами и принимались возить снег к выбранному месту. Работа шла дружно: одни формировали стены, другие укрепляли их, третьи придумывали детали — бойницы, ворота, башни. Крепость росла на глазах, превращаясь из бесформенной кучи снега в настоящее оборонительное сооружение.
А потом — самое волшебное. Кто-то из нас (обычно самый смелый) пробирался домой и тайком выносил акварельные краски и кисточки. Мы раскрашивали крепость во все цвета радуги: голубые стены, красные ворота, жёлтые звёзды на башнях. Получалось невероятно красиво — словно сказочный замок из детской книжки. Мы гордо ходили вокруг своего творения, представляя себя рыцарями и королями снежного королевства.
Вечерний уют
Когда солнце начинало клониться к закату, а щёки горели от мороза, мы понимали — пора домой. Родители возвращались с работы примерно в это время, и если они видели нас насквозь промокших, но сияющих от счастья, то без лишних слов загоняли в тепло.
Дом встречал нас особым, неповторимым запахом. На кухне томилось картофельное пюре, на сковороде шкворчали котлеты. Папа, не снимая валенок, шёл растапливать печку. Сначала дрова потрескивали неохотно, но вскоре пламя разгоралось, и по комнате растекалось живое, пульсирующее тепло.
Я забирался на диван с ногами, укутывался в плед и наблюдал, как огонь играет в печи. Отблески пламени танцевали на стенах, рисуя причудливые узоры. За окном поднималась вьюга, но здесь, внутри, было так безопасно и уютно, что хотелось, чтобы этот момент длился вечно.
Перед сном мама приносила кружку тёплого молока с мёдом. Мама нежно проводит своей мягкой теплой рукой по волосам и по щеке. Целует в макушку. Я пью молоко маленькими глотками, слушая, как за стеной родители тихо переговариваются о своём. Потом закрывал глаза, и сквозь дремоту до меня доносились звуки: потрескивание дров, завывание ветра, приглушённый смех из соседней комнаты. И я засыпал с мыслью о том, что завтра — выходной, и мы с папой пойдём на большую горку.
Воскресное приключение
Утро воскресенья начиналось с аромата блинов. Мама пекла их с особым вдохновением — тонкие, кружевные, с душистым ванильным запахом. А к ним — вишнёвое варенье, густое, с целыми ягодками. Мы садились за стол всей семьёй, и начиналось настоящее пиршество.
После завтрака — сборы на прогулку. Папа надевал тёплый свитер, шапку-ушанку, затягивал потуже шарф. Я прыгал вокруг него, торопя: «Ну пойдём же, пойдём!» Он смеялся, делал вид, что не может найти варежки, а потом, наконец, мы выходили на улицу.
Большая горка находилась в парке, в получасе ходьбы от дома. Путь туда был сам по себе приключением: мы шли через заснеженный лес, где деревья стояли, словно застывшие великаны в белых мантиях. Папа рассказывал мне истории — то про снежных эльфов, то про лесных духов, то просто вспоминал свои детские зимние забавы.
На горке уже толпились люди. Мы устраивались на санках — я впереди, папа сзади — и с криком «Поехали!» устремлялись вниз. Ветер свистел в ушах, снег летел в лицо, а папа, будто случайно, то и дело «опрокидывал» санки в сугроб. Я барахтался в пушистом снегу, смеясь до слёз, а он подхватывал меня на руки и кружил, пока я не начинал умолять: «Хватит, папа, хватит!»
Обратный путь был спокойнее. Мы шли медленно, обсуждая увиденное, строя планы на следующие выходные. А дома нас снова ждали блины — на этот раз с малиновым вареньем — и долгий вечер в кругу семьи.
Возвращение
Я открываю глаза. За окном всё та же неприветливая серость. Ветер по-прежнему бьётся в стёкла, а редкие снежинки так и не решаются укрыть землю настоящим зимним покрывалом.
Дома больше нет. Мамы и папы, самых родных и любимых, к сожалению уже нет. Той зимы, той крепости, тех блинов — ничего этого больше нет. Есть только память, тёплая, как печка, в которой потрескивают берёзовые дрова.
Но странно: хотя всё ушло, оно по-прежнему со мной. В каждой снежинке, в каждом порыве ветра, в запахе горячего чая я нахожу отголоски того времени. И понимаю: пока я помню, оно живёт. Пока я чувствую этот тёплый след зимы в своём сердце, она продолжает существовать — где-то между прошлым и настоящим, между реальностью и мечтой.
Я ставлю чашку на подоконник и улыбаюсь. Где-то там, в глубине души, дети всё ещё строят крепость, папа растапливает печку, а мама печёт блины. И это — самое главное.