У каждого есть свои ритуалы. У Михаила это была кружка.
Не чашка, не бокал. Именно кружка. Глиняная, неказистая, ручной работы — будто слепленная детскими руками. Цвета грязной охры, с кривым рисунком — синяя волнистая линия, не то море, не то просто полоса. Держать ее было неудобно, ручка плохо ложилась в ладонь. Но он пил из нее каждый день. Только утренний кофе. Как причастие.
— Не трогай ее, пожалуйста, — говорил он мягко, когда я в первый раз, смеясь, попыталась помыть ее вместе с остальной посудой. — Я сам.
— Да она же страшная! — хихикала я. — Подарить тебе новую, красивую.
Он качал головой. Улыбка не доходила до глаз.
— Не надо. Я привык.
Он мыл ее отдельно. Вытирал отдельным полотенцем. Ставил на отдельную полку в шкафу, как святыню. Я списывала это на чудачество. На его общую аккуратность, порой граничащую с педантичностью. Он был таким — выверенным, спокойным, немного замкнутым. Его прошлое было туманным пятном. «Там ничего интересного, Сонь», — отмахивался он. Я думала, это глубина. Загадка. Мне нравилось быть той, кто сможет его «растопить».
Тот роковой четверг начался как все. Я опаздывала на встречу. Суетилась на кухне, вытирая стол. Рука — неловкий взмах тряпки — задела что-то на краю.
Звук.
Он был таким... окончательным. Не звонким, как хрусталь. Глухим, влажным, костяным. Чвяк-чвяк-тхык.
Я замерла. Посмотрела вниз.
Она лежала. Вернее, то, что от нее осталось. Несколько крупных фрагментов тела, море острых черепков, лужица холодного кофе, растекшаяся по плитке.
— Ой, блин, — выдохнула я, сердце ёкнуло от досадной вины. — Миш, прости, я нечайно...
Я обернулась.
Он сидел за столом. Газета в его руках застыла. Он смотрел не на меня. На осколки. Взгляд был пустым, стеклянным, как у рыбы на прилавке.
— Миш?
Он медленно, очень медленно, отодвинул стул. Встал. Подошел. Не ко мне. К месту казни. Присел на корточки. Пальцы, длинные, всегда такие теплые, зависли над осколками. Задрожали.
Я испугалась. Не его реакции — его молчания.
— Дорогой, я куплю такую же! Я найду мастера! Я...
Он поднял голову.
И все во мне перевернулось.
Это было не его лицо. Это была маска из той же глины, но треснувшая по всем швам. Нижняя челюсть отвисла. Глаза — не его карие, спокойные глаза. Это были две черные дыры, из которых сочилась чистая, неразбавленная ненависть. И что-то еще. Паника. Животная, всепоглощающая.
— Ты... — голос его был не громким. Он был тихим. От этого стало еще страшнее. — Ты... что...
Он встал. Шагнул ко мне. Я инстинктивно отпятилась к стене.
— Я нечаянно! — выпалила я, и голос мой прозвучал пискляво, по-детски.
Он схватил меня за запястье. Не больно. Крепко. Как тисками. Кости хрустнули под давлением.
— Ты что наделала? — он прошипел. Его дыхание пахло кофе и чем-то кислым, чужим. — ТЫ ЧТО, Б**ДЬ, НАДЕЛАЛА?!
Он кричал. Но не повышал голос. Он выжимал слова из себя, как яд. Слюна брызнула мне на щеку. Он тряс мою руку, впиваясь пальцами в кожу. Я вжалась в стену, не в силах пошевелиться. Парализованная не болью, а ужасом откровения.
Передо мной стоял чужой. Абсолютно, до неузнаваемости чужой человек. И этот человек был опасен.
Потом он бросил мою руку. Рухнул на колени в лужу кофе и осколки. Начал хватать черепки, пытаясь собрать их в горсть. Они ранили ему пальцы, кровь смешивалась с коричневой жидкостью. Он рыдал. Громко, навзрыд, как ребенок. И матерился. Перемежал всхлипы с матом, обращенным в никуда. В меня.
Я простояла у стены, кажется, вечность. Пока он не затих, сидя на полу среди руин своей «памяти», с окровавленными руками и пустым взглядом.
Он поднялся. Не глядя на меня, прошел в ванную. Я слышала, как течет вода. Через десять минут он вышел. Чистый, в свежей рубашке. Бледный, как полотно. Глаза снова были карими. И пустыми.
Он взял ключи со столика в прихожей.
— Мне надо на работу, — сказал он ровным, деловым тоном. Будто ничего не произошло. Будто он не превращался минуту назад в монстра.
И ушел.
Дверь захлопнулась. Тишина, которая воцарилась, была самой громкой за всю мою жизнь.
Первые полчаса я просто дрожала. Сидела на том же месте у кухонной стены и тряслась. Потом пришел страх другого рода — тихий, ползучий. А что, если он вернется? Вернется тем?
Этот страх был сильнее первого. Он заставил меня встать. Двинуться. Думать.
Я подошла к месту катастрофы. Аккуратно, бумажными полотенцами, собрала крупные осколки, завернула в газету. Сделала это автоматически. Потом вымыла пол. Стерла все следы. Я пыталась стереть и память о его лице. Не вышло.
В голове стучала одна мысль: ПОЧЕМУ? Не «как он мог», а именно — почему? Что такого в этой уродливой кружке?
Любовь? Нет. То, что я видела в его глазах, не было горем потери. Это была ярость оскверненного. Как если бы я разбила не вещь, а алтарь. Или... свидетельство.
Я пошла в спальню. В его кабинет. Мне нужно было понять. Не из любопытства. Из инстинкта самосохранения. Я жила с этим человеком год. Делила с ним постель. И я не знала его вовсе.
Я начала с антресоли. Старая картонная коробка, затянутая пылью. Я стянула ее. Внутри — не книги, не безделушки. Папка-скоросшиватель. И несколько фотографий в конверте.
Руки снова задрожали. Но теперь я была не испугана. Я была сосредоточена. Холодная, как скальпель.
Я открыла папку.
Сверху — распечатанные письма. Электронная переписка. Письма от женщины по имени Алина. К нему. «Миша», «Мой дорогой Миша», «Я так скучаю по нашим вечерам».
Стиль — восторженный, зависимый, чуть инфантильный. Потом тон меняется. Появляются фразы: «Ты прав, я, наверное, без тебя ничего не стою», «Почему ты всегда злишься, когда я плачу?», «Мне страшно, когда ты так смотришь».
Последнее письмо. Датировано пять лет назад. Текст, напечатанный криво, с ошибками, будто пьяной рукой:
«Миша. Я больше не могу. Ты сказал, что я слабая. Что мир без тебя сожрет меня. Ты был прав. Он сожрал. Прости за все. Не ищи. Алина».
У меня перехватило дыхание. Я отложила лист, будто он был пропитан кислотой.
Дальше — медицинские справки. Выписка из психоневрологического диспансера. Имя: Алина. Диагноз: тяжелое депрессивное расстройство, тревожное расстройство личности. Госпитализация после... попытки суицида. Дата — через неделю после того последнего письма.
И последний листок. Не официальный. Листок из блокнота, смятый, с рваными краями. Записка, написанная от руки тем же почерком, что и последнее письмо, но еще более неразборчиво:
«Он разбил мою любимую вазу. Ту, что я сделала сама. Сказал, что я ни на что не способна, что даже горшок слепить не могу. А потом принес эту уродливую кружку. Сказал: «Вот, научись у мастера». Это не смешно. Это больно. Я хочу, чтобы все это кончилось».
Кружка.
Меня вырвало. Буквально. Я едва добежала до ванной. Стояла, облокотившись о раковину, и тряслась в сухом, болезненном спазме.
Это была не память. Это был трофей. Напоминание о том, кого он сломал. Возможно, последняя вещь, связанная с ней. Вазу, которую она слепила, он разбил. А эту уродливую кружку — купил? Заставил ее пользоваться? — сохранил. Как охотник сохраняет клык убитого зверя. Как доказательство своей власти.
И теперь я жила в доме этого охотника. И разбила его любимый трофей.
Мне снова стало страшно. Но теперь это был ясный, холодный, предметный страх. Я знала, с кем имею дело. С тем, кто умеет ломать. И носит осколки своей жестокости на отдельной полке, как икону.
Он вернулся вечером. Я услышала ключ в замке — и все внутри сжалось в ледяной комок. Я сидела в гостиной, с ноутбуком, делала вид, что работаю. Сердце колотилось так, что я боялась, он услышит.
Он вошел. Поставил сумку. Посмотрел на меня.
— Привет, — сказал он. Голос был нормальным. Усталым, но нормальным.
— Привет, — мой собственный голос прозвучал хрипло.
Он прошел на кухню. Я слышала, как он открывает холодильник, наливает воду. Потом он вернулся, сел в кресло напротив. Смотрел на меня. Молчал.
Минута тянулась как час.
— Соня, — начал он, наконец. Глаза его были грустными, утомленными. Искренними. Боже, как он умел это делать. — Утром... я не знаю, что на меня нашло. Я сорвался. Это непростительно.
Он ждал ответа. Я кивнула. Не в силах вымолвить слово.
— Просто... эта кружка. Она была от... от человека, которого больше нет. Это все, что осталось. Я, наверное, слишком болезненно к этому привязался. Но то, как я отреагировал... — он провел рукой по лицу. — Я ужасно себя чувствую. Прости меня. Пожалуйста.
Он говорил о «человеке». Не о ней. Не об Алине, которую довел до больницы и, возможно, до гибели. Обезличенно. Как о случайной потере.
Играл роль раскаивающегося, травмированного человека. Ту самую роль, которая когда-то растрогала меня.
Раньше я бы кинулась его обнимать. Говорить: «Ничего, я понимаю». Теперь я видела за этим спектаклем режиссера. Того, кто пишет роли и заставляет других в них играть. Пока они не сломаются.
— Я тоже виновата, — выдавила я. — Не надо было трогать.
— Нет, нет, — он покачал головой. — Ты не виновата. Это был несчастный случай. Забудем?
Он улыбнулся. Тепло. И я впервые увидела в этой теплоте фальшь. Холодный расчет.
— Конечно, — прошептала я.
Он подошел, поцеловал меня в макушку. Его прикосновение обожгло, как удар тока. Я не отпрянула. Я замерла. Играла свою роль. Роль простившей дурочки.
Ночью я лежала рядом с ним, не шелохнувшись. Он спал ровным, спокойным сном человека с чистой совестью. Я смотрела в потолок и думала.
Бежать сейчас? Ночью? Куда? У меня не было плана. Только папка с уликами и ледяной ужас.
Но был и гнев. Тихий, раскаленный, как лава под коркой льда. Гнев на себя — за то, что не увидела. И на него — за то, что посмел сделать из меня следующую Алину. Пусть даже пока в качестве статистки в своем спектакле.
Я приняла решение. Я не убегу, как затравленная мышь. Я уйду. Но перед этим я дам ему понять, что я видела. Что я знаю. Не словами. Делом. Чтобы он помнил. Чтобы боялся, что я где-то там, с его тайной.
Я дождалась утра. Он снова совершил свой ритуал — вскипятил воду, но пил кофе из обычной чашки. Скупо, без удовольствия. Потом собрался.
— До вечера, — сказал он, целуя меня в щеку. Его губы были сухими и холодными.
— Пока, — улыбнулась я.
Я стояла в прихожей, пока не услышала звук лифта. Потом выждала еще пять минут. И принялась действовать.
Я собрала вещи в одну спортивную сумку. Только необходимое. Документы, ноутбук, немного одежды. Папку со свидетельствами об Алине положила сверху.
Потом зашла на кухню. На полке, в углу, стоял тот самый прозрачный пакетик. Он аккуратно собрал в него все осколки, даже самые мелкие. Собирался, наверное, склеить. Восстановить свой трофей. Свой алтарь.
Я взяла пакет. Развязала его. Подошла к тому самому месту на кафельном полу. Где все началось.
И медленно, очень медленно, высыпала содержимое.
Чвяк-чвяк-тхык.
Звук повторился. Но теперь он был осознанным. Звук моего приговора. Моего прощания.
Я рассыпала осколки широким веером, чтобы их было невозможно не заметить. Чтобы он наступил на них босой ногой. Чтобы они хрустели под его подошвой.
Это была не месть. Это было сообщение.
«Я была здесь. Я знаю. И я ушла. И твоя тайна теперь у меня. Попробуй, тронь».
Я взглянула на эту кучку битых глиняных черепков. И впервые за двое суток мне стало легче. Страх не ушел. Но его перекрывало что-то большее. Отвращение. И сила, рожденная этим отвращением.
Я вышла из квартиры, не оглядываясь. Спустилась на улицу. Вызвала такси. Села на заднее сиденье.
— На вокзал, — сказала я.
Машина тронулась. Я смотрела в окно на уходящий дом, на окно нашей кухни. Там, среди осколков кружки Алины, лежали теперь и осколки нашей с ним жизни. Его выверенной, лживой, опасной жизни.
Мобильник в кармане завибрировал. СМС. От него.
«Сонь, забыл сказать, купи молока. Целую».
Обычное бытовое сообщение. Часть спектакля под названием «нормальная пара». Я представила, как он вернется. Увидит рассыпанные осколки. Поймет. Его лицо снова исказит та самая ярость. Но на этот раз ему не на кого будет ее излить. Только на пустую квартиру. И на страх, что где-то я иду с папкой, полной его грязного секрета.
Я не ответила. Отключила телефон. Вынула сим-карту и выбросила ее в урну на вокзале.
Дрожь внутри не утихала. Но это была уже не дрожь жертвы. Это была дрожь от адреналина. От побега. От только что одержанной тихой, страшной, но такой необходимой победы.
Я не знала, куда еду. Но я точно знала, от чего. От осколков глиняной кружки и того, что за ней стояло. От его карих, пустых глаз, умевших так хорошо лгать.
Поезд тронулся. Я прижалась лбом к холодному стеклу. И впервые за долгое время позволила себе просто дышать. Глубоко. На свободе.
******
Спасибо, что дочитали мой рассказ до конца!
Поставьте, пожалуйста, лайк, если рассказ понравился, и не забудьте подписаться на канал — впереди ещё много уютных, живых историй. Отдельное спасибо всем за донаты!
Обнимаю — и до новых встреч в комментариях!
Сейчас читают: