Лариса Петровна сидела за кухонным столом и шаг за шагом отрывала лепестки от ромашек, которые утром сорвала у подъезда — просто так, машинально, когда возвращалась из магазина. Лепестки падали на клеенку один за другим, белые, с чуть пожелтевшими краями, и она даже не замечала, что делает это уже продолжительное время. В голове звучало одно и то же — сегодня седьмое августа, ровно через шесть месяцев будет седьмое января. И опять она проснется в холодном поту, опять будет сидеть в ванной, зажав рот ладонью, чтобы муж не услышал, как она плачет.
Телефон зазвонил резко, пронзительно, и Лариса вздрогнула так, что едва не уронила чашку.
— Алло, — произнесла она, и голос прозвучал хрипло, будто она не разговаривала уже несколько дней.
— Лариса Петровна Воронцова? — на том конце провода говорила молодая женщина, голос четкий, деловой, но с какой-то едва уловимой ноткой, которая заставила сердце Ларисы забиться быстрее.
— Да, это я, — она присела на табурет, потому что ноги вдруг стали ватными.
— Меня зовут Светлана Игоревна, я социальный работник из городской больницы номер шесть. У нас тут ситуация деликатная, и мне нужно с вами поговорить. Вы сейчас дома? Могу я подъехать в течение часа?
Лариса молчала. В горле встал ком, который невозможно было проглотить.
— Лариса Петровна, вы меня слышите? — голос в трубке стал настойчивее.
— Слышу. Да, я дома. Приезжайте.
Когда она положила трубку, руки дрожали так сильно, что пришлось сцепить их в замок и прижать к груди. Она знала. Господи, она всегда знала, что этот день придет. Тридцать семь лет она жила с этим грузом, тридцать семь лет просыпалась по ночам в холодном поту, вспоминая тот январский вечер, когда ее жизнь раскололась на «до» и «после».
Лариса встала, подошла к буфету и достала из дальнего ящика старую шкатулку. Внутри лежали две фотографии, пожелтевшие от времени, и медицинская справка, которую она столько лет прятала даже от мужа. Особенно от мужа.
Дверной звонок прозвучал ровно через пятьдесят минут.
Светлана Игоревна оказалась женщиной лет тридцати пяти, в строгом сером костюме, с папкой документов под мышкой и усталым лицом человека, который каждый день сталкивается с чужими трагедиями.
— Присаживайтесь, пожалуйста, — Лариса провела ее на кухню, машинально поставила перед гостьей чашку с остывшим чаем. — Что случилось?
Светлана опустила папку на стол, внимательно посмотрела на хозяйку и тихо спросила:
— Лариса Петровна, вы в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году рожали в роддоме номер четыре? Седьмого января?
Воздух в кухне словно сгустился. Лариса кивнула, не в силах произнести ни слова.
— У вас родилась дочь. Вы отказались от нее в роддоме, — Светлана говорила мягко, но каждое слово било как удар. — Это так?
— Так, — выдохнула Лариса и закрыла лицо руками. — Господи, что с ней? Она жива? Ей ведь сейчас тридцать семь... Что случилось?
Светлана достала из папки несколько листов.
— Ваша дочь, ее зовут Ольга Сергеевна Калинина, она... умирает. У нее рак четвертой стадии. Ей осталось, по прогнозам врачей, от силы три месяца. Может, меньше.
Лариса застыла. Мир вокруг поплыл, голоса стали глухими, далекими.
— Она нашла вас через архивы роддома, — продолжала Светлана. — Искала много лет. Нашла три недели назад, но долго не решалась связаться. А теперь... теперь у нее нет времени. Она просила меня приехать к вам. Она хочет с вами встретиться. Один раз. Она говорит, что ей нужно знать. Нужно понять, почему.
— Почему? — Лариса подняла на нее глаза, полные слез. — Она хочет знать, почему я от нее отказалась?
— Да.
— И что я должна ей сказать? — голос сорвался на крик. — Что мне было семнадцать? Что мой отец выгнал меня из дома, когда узнал, что я беременна? Что парень, который обещал жениться, сбежал, как только я сказала ему про ребенка? Что у меня не было ни копейки, ни крыши над головой, ни будущего? Что я думала, что отдаю ее в лучшую жизнь?
Светлана молчала, давая ей выговориться.
—Всю жизнь я вытирала слезы тыльной стороной ладони, размазывая тушь по щекам. Всю жизнь я просыпалась и думала о ней. Каждый год седьмого января я запиралась в ванной и плакала. Каждый раз, когда видела девочку похожего возраста, я думала — а вдруг это она? Я вышла замуж через пять лет после того случая. Родила двоих детей. Хороший муж, семья. Но ни одну ночь, слышите, ни одну ночь я не спала спокойно.Она всегда была здесь. Лариса ударила себя кулаком в грудь, всегда.
— Я понимаю, — тихо сказала Светлана. — Поверьте, я слышу таких историй вполне. Но Ольга не злится на вас. Она просто хочет знать. Увидеть вас. Услышать ваш голос. Она сказала мне — "Я не хочу умирать, не зная, на кого я похожа, какие у моей матери глаза, какой у нее голос".
Лариса встала, подошла к окну.
— Мой муж ничего не знает, — сказала она, не оборачиваясь. — Дети тоже. Я никому никогда не рассказывала. Как я могу теперь...
— Это ваше решение, — Светлана собрала бумаги. — Но подумайте. У вас есть шанс сказать ей то, что вы носили в себе тридцать семь лет. И у нее есть шанс услышать это. Время уходит, Лариса Петровна. Очень быстро уходит.
Она оставила на столе визитку с номером телефона и адресом больницы.
— Позвоните мне, когда решите. Ольга будет ждать. Она сказала, что будет вас ждать.
Когда дверь за социальным работником закрылась, Лариса вернулась на кухню, опустилась на стул и взяла в руки старую фотографию. На ней была она, семнадцатилетняя, еще с животом. Снятая в том самом роддоме медсестрой, которая пожалела ее и сделала этот снимок.
— Прости меня, — шепнула она в пустоту. — Прости, моя девочка. Прости.