Александр Иванович Казарский обессмертил себя в "летописи русского флота", во время русско-турецкой войны, - геройским подвигом.
Он, как командовавший 18-типушечным бригом "Меркурий", увидев силы турецкого флота, направился "передать эту новость" адмиралу Грейгу. Однако, слишком слабый ветер не позволил ему идти полным ходом. Капудан-паша направил к нему два корабля, один нес 110 пушек, другой - 74.
Тогда капитан устроил совет со своими офицерами. Самый молодой офицер, штурман Прокофьев, взял слово первым и заявил, что, по "его мнению, надо взорвать корабль".
Это суждение было единодушно одобрено, капитан Казарский сообщил о нем экипажу, сказав, что "после схватки до последней возможности, когда все способы спасения будут исчерпаны, последний оставшийся в живых офицер направит бриг на таран одного из турецких судов, взорвав тем самым оба корабля. С этой целью, недалеко от порохового погреба, будет лежать заряженный пистолет".
Экипаж криками "ура!" поддержал это решение, все приготовились к сражению и к неминуемой смерти (из воспоминаний А. Х. Бенкендорфа). Доблестный Казарский и его команда не только отбились от неприятеля, осыпавшего его 3 часа ядрами, но и заставили его отступить.
Император Николай Павлович наградил Казарского: командир "Меркурия" был возведён в капитаны 2-го ранга; затем пожалован флигель-адъютантом. В апреле 1831 года Казарский был уволен от командования кораблем, и с того времени состоял при государе, выполняя высочайшие поручения, за которые, в том же 1831 году, произведен в капитаны 1-го ранга. Спустя 2 года, он совершенно неожиданно скончался.
Из воспоминаний Елизаветы Фаренниковой
Я помню его, - так рассказывала мне моя матушка, - молодым человеком, невысокого роста, худеньким, с темными волосами, приятным, умным, подвижным лицом. Живой говорун, остряк, шутник, любезный со всеми, - он не любил сидеть на одном месте.
Как теперь вижу скорую его походку по комнате, слышу громкий смех и неустанное истребление изюма. Изюм был любимым его лакомством; он постоянно носил при себе пакетик с изюмом. Часто подтрунивал надо мной, когда приходилось ему обедать у нас в постный день.
Обед, обыкновенно, подавался из постных и скоромных блюд: для Александра Ивановича и мужа скоромнее, а для меня постное. И что же? Бывало, непременно оскоромит меня, - то ложкой невзначай попробует мой суп, то потихоньку опустит кусочек мяса в мою тарелку, хохоча от души, когда я этого не замечу и съем свой суп.
Но все это у него, все его шутки выходили так милы, что сердиться никак нельзя было; чаще всего я и сама, бывало, расхохочусь, и поднимется у нас спор о "значении постов, о загробной жизни, о больших крестах". Ему не нравилось, кто крестится большим крестом, бессознательно машет рукой до изнеможения. Этот спор "о большом кресте", помню, был у нас с ним, особенно "горячий", - в последний его приезд.
Незадолго перед своей смертью он приехал к нам в деревню и пробыл более суток. В это время у нас ловили рыбу и ему вздумалось попытать "свое счастье". Стал просить мужа приказать забросить невод на "его счастье". Позвали старосту. Он сам обратился к нему: "Послушай, любезный, - 25 р. на водку будет от меня, - забросьте невод на "мое счастье". Когда невод начнут тянуть, тотчас дайте мне знать: я хочу сам видеть, сколько поймается рыбы.
Это было вечером. На другой день, чуть свет, пришел староста с докладом, - "невод тянут". Муж мой велел "подать лошадей" и поехали на Буг. С нетерпением ждал Александр Иванович на берегу "своего счастья", - шутил, острил.
Но каково было его, мужа и всех рыбаков изумление: вытянули невод совершенно пустой, тогда как, прежде, никогда такого не бывало. Буг изобиловал рыбой!
Казарский смутился, долго не хотел верить своим глазам; рыбаки тоже были в немалом смущении. "Такой случай", - был первый в их практике, в долгие годы рыбачества. Казарский, придя в себя от смущения, скомандовал "вытряхнуть невод", и к его ногам упало около десятка самой мелкой рыбки, которую рыбаки обыкновенно выбрасывали обратно в воду или оставляли на берегу, как негодную мелюзгу.
- Ну, братец, - обратился Казарский к смущенному и огорченному старосте: спасибо за труды; обещанные вам 25 р. получай на водку, только еще потрудись "мое счастье" (он указал на рыбку) собрать и принести; хоть плохенькое оно, т. е. мое счастье, но все же, и им, не надо брезговать.
На обратном пути он всю дорогу больше молчал; видно было, что этот случай сильно его встревожил.
- Ну, незавидное мое счастье, - помолчав, обратился он к моему мужу, грустным тоном. Не по душе мне эта командировка: предчувствия у меня недобрые, ах, недобрые!
Муж старался его успокоить, но это ему не удавалось.
- Сегодня я уезжаю, - помолчав немного, заговорил опять Казарский, - а вас прошу приехать ко мне, в Николаев, в четверг, - вы мне там много поможете добрым дружеским советом, а в случае, не дай Бог чего, я хочу вам передать многое.
Муж мой дал слово "быть в Николаеве, непременно в четверг". Приехали домой; я ждала их за чаем; староста принес рыбку. Я, как взглянула на нее, долго не хотела верить, что "это все", и, когда убедилась в правде, чуть не заплакала, так мне, почему-то стало жаль бедного Казарского.
По его просьбе, эту мелюзгу, велела приготовить к обеду. За обедом он угощал меня "своим счастьем", как хозяин; старался шутить, быть веселым, но это ему не удавалось; то и дело подергивались грустью его добрые, живые глаза. Муж мой стал трунить над ним, говоря: "Герой славной победы, и от такого пустого случая падает духом".
Он на это молча улыбнулся, но, как говорится, сквозь слезы. Не стало более слышно его живого разговора и звонкого, задушевного смеха! После обеда Казарский тотчас стал собираться к отъезду в Николаев, куда он был командирован, по высочайшему повелению, для ревизии.
Подали лошадей, он стал ходить шибко по комнате; я взглянула на него и ужаснулась: его молодое лицо вдруг как-то изменилось, постарело, брови сдвинулись, как у человека, переживающего страшные, болезненные мучения.
Сколько десятков лет прошло, но это страдальческое лицо, какое я видела у Казарского при его отъезде в Николаев, так и рисуется предо мной. Наконец, зазвенел колокольчик, лошади у подъезда. Казарский нервно вздрогнул и стал прощаться с нами.
- Помолитесь обо мне, прошу вас! - проговорил он дрожащим голосом, целуя у меня руку, и при этих словах я заметила, как он старался сморгнуть слезу с ресниц.
Увидев слезу героя и любимого нашего друга, я не выдержала и разрыдалась!
Обратившись в мужу, он опять повторил свою просьбу, - "непременно приехать в четверг к нему". На крыльце он еще раз нервно обнял мужа, вскочил в коляску, лошади рванули, колокольчик зазвенел и экипаж быстро помчался. Мы с мужем долго стояли на крыльце, провожая глазам нашего доброго друга до тех пор, пока экипаж не скрылся за деревьями.
Когда мы возвратились в комнаты, нам стало невыразимо грустно. Хотя деревня наша была недалеко от Николаева, всего 25 верст, и через три дня мы опять должны были встретиться, но непонятное чувство тоски защепило мое сердце, точно я расставалась с Казарским навеки. То же самое испытывал и мой муж.
Это было тяжелое предчувствие, которое так скоро оправдалось!
В зале, на окне, я увидела свернутый пакет с изюмом. Подошла, взглянула и опять заплакала, опять стало невыразимо жаль нашего друга, а почему жаль, - не могла отдать себе отчета!
Перед рассветом, помню отлично, в четверг, человек сильно постучался в дверь к мужу. Этот необыкновенный стук разбудил и меня. - Что такое случилось? - слышу голос мужа.
- Верховой из Николаева: барин Казарский умирает! - послышался ответ за дверью.
Не помня себя, я вскочила с постели и стала наскоро одеваться. Муж крикнул "закладывать лошадей" и, бледный как смерть, вошел в спальню.
- Ты уже знаешь? Бедный, бедный, - предчувствия сбылись - "уходили" негодяи! Пока запрягали лошадей, мы с мужем были готовы и ждали на крыльце. Всю дорогу лошади мчались в карьер, мы сидели молча и не могли промолвить ни слова, - так тяжело было у каждого на душе.
Приезжаем и застаем такую печальную картину: бедный Казарский лежит на диване в предсмертной агонии.
Я первая подошла к нему. Он открыл глаза и чуть слышно проговорил: "Перекрестите меня". Я взяла его холодную руку и стала крестить его. Стоявшая здесь же, знакомая мне дама объяснила, что "он чувствует облегчение, когда его крестят; пока мог, сам все крестился, а потом просил ее, чтобы она крестила".
- Крестите меня, крестите! Мне легче... Подошел муж. Казарский опять открыл глаза, узнал мужа и стал что-то говорить. Муж наклонился к нему и едва мог разобрать: - Мерзавцы погубили меня.
Не прошло и получаса, как он в страшных судорогах испустил дух! Я не переставала его крестить, пока рука его совсем не остыла. Потом сложила его руки, перекрестила своей рукой и, поцеловав его в лоб, рыдая вышла из комнаты. Это было 16 июня 1833 года.
К вечеру собрались на панихиду; я подошла к покойнику, взглянула на него и невольно отшатнулась, так он был неузнаваем! Голова, лицо распухли до невозможности, почернели как уголь; руки опухли, почернели аксельбанты, эполеты - все почернело!
- Боже мой! что все это значит? - обратилась я с вопросом к некоторым, стоявшим возле.
- Это таким сильным ядом "угостили" несчастного, - услышала я в ответ.
На следующий день были похороны. Помню, когда стали класть его в гроб, все волосы упали на подушку.
Нельзя было без сердечной боли смотреть на обезображенный труп страдальца. За гробом народу шло много, в том числе вдовы, сироты, которым он так много помогал. Все они, рыдая о своем благодетеле, кричали: "Убили, погубили нашего благодетеля! Отравили нашего отца!".
Так печально окончил свою молодую жизнь доблестный воин, герой турецкой войны.
Много было потом толков о загадочной кончине Казарского, вероятных и невероятных, правдоподобных и неправдоподобных.
Говорили, что когда он приехал в Николаев, то остановился у одной немки, которая имела чистенькие комнатки для приезжих. Гостиниц тогда еще не было в Николаеве.
Когда случалось ей подавать обед или ужин, он всегда просил "ее попробовать каждое блюдо" и тогда уже решался есть. Казарский был предупрежден раньше, что "посягают на его жизнь"; оно и понятно; молодой капитан 1-го ранга, флигель-адъютант был назначен "ревизовать", а во флоте были тогда страшные беспорядки и злоупотребления.
Делая по приезде визиты, кому следует, Казарский нигде ничего не ел и не пил, но в одном генеральском доме, дочь хозяина, поднесла ему чашку кофе. Казарский, рыцарски-любезный с дамами, не в состоянии был отказать красавице и принял от неё чашку; в разговоре, он не заметно, выпил весь кофе и через несколько минут почувствовал дурноту.
Приехав домой, Александр Иванович послал тотчас за доктором (здесь доктор Петрушевский), но, как была молва, что и "доктор оказался в заговоре", вместо того, чтобы дать сейчас противоядие, тем более что, сам больной кричал: "Доктор, спасайте, - я отравлен!", - эскулап посадил больного в горячую ванну.
Из ванны его вынули уже полумертвым. Были доносы, что "Казарского отравят", но тогда сообщение с Петербургом было трудное и долгое; лишь через 6 месяцев прибыла в Николаев следственная комиссия*; отрыли труп, вынули внутренности и говорили, что "взяли их в Петербург", - тем дело, кажется, и кончилось.
(*здесь "по высочайшему повелению" следственная комиссия, под председательством начальника штаба черноморского флота и портов А. С. Грейга; флигель-адъютанта Миллера (?) и помощника флота, генерал-штаб доктора Петра Петровича Ланге)
Помню предчувствие старушки-матери Казарского, когда в 1829 году Казарский прославился своим геройством в турецкую кампанию. Служа в черноморском флоте, ему на бриге "Меркурий" удалось выдержать упорный бой и проскользнуть между двух огромных турецких кораблей. Этим славным подвигом он спас себя и весь экипаж брига, которым командовал.
Соседи и знакомые, узнав об этом, пришли поздравить старушку Казарскую. Принимая поздравления, она горько плакала. "О чем же вы плачете? Ваш сын прославился и осыпан царскими милостями: вы должны радоваться, а не плакать. Он теперь близко стоит к царю".
- То-то меня и не радует: "близко царю, близко к смерти", - отвечала старушка со вздохом. Правда ваша, надо бы радоваться и благодарить Бога, но почему-то не могу радоваться, а больше хочется плакать. Чует мое сердце, - что-то недоброе, а что - и сама не знаю. Как только услыхала я о славном подвиге моего сына, то не радостью забилось вое сердце, а горькою печалью, и стала я тосковать и бояться за него. Старушка, говоря это, плакала.
Александр Иванович Казарский скончался 35 лет от роду.