Когда-то она текла через весь лес — широкая, щедрая, безграничная. Её вода была такой прозрачной, что даже на дне можно было разглядеть каждый камешек, каждую песчинку. Рыбки носили в плавниках солнечные блики, как драгоценности, а старые ивы, склонившись к воде, шептали ей вековые секреты, которые она бережно хранила в своей глубине.
К ней приходили все: лисы — утолять жажду после долгой охоты, медведи — полоскать в прохладе свои косматые бока, птицы — купать пёрышки перед дальним перелётом.
А потом появился он.
Мальчик с глазами цвета спелой ежевики и копной рыжих волос. Сначала он просто сидел на берегу, бросал в воду камешки и смеялся, глядя на расходящиеся круги. Потом начал приходить каждый день — рассказывать ей о своих маленьких горестях и радостях.
Река любила его.
И когда мальчик приходил к ней каждое утро, сбрасывал сандалии и нырял в её прохладные объятия, вода обнимала его, омывала сон с его ресниц, поила его своей свежестью. Он пил прямо из ладоней, зажмуриваясь от удовольствия, когда солнечные зайчики танцевали на его лице, отражаясь в каплях на его губах.
Летом он часто лежал на мелководье, а река нежно перебирала его волосы своими течениями, словно расчесывая их. Они так разговаривали, без слов, понимая друг друга. Зимой, когда наступал мороз, мальчик первым бежал проверять — замёрзла ли река, постукивал пальцами по льду, как будто прислушиваясь и стараясь почувствовать, как в глубине бьётся её сердце.
Река любила мальчика.
Не так, как любят люди — горячо и импульсивно. А так, как может любить вода: безгранично принимая, отражая, омывая. Когда он грустил — её волны становились тише, ласково поглаживая его босые ноги. Когда смеялся — в ней зажигались тысячи солнечных искр, будто река смеялась вместе с ним.
Но однажды он пришёл другим.
Кто-то обидел его — может, сверстники во дворе, может, взрослые, которым не было дела до мальчишечьих слёз. Его кулаки были сжаты, а в глазах стояла странная, недетская злоба. Он долго смотрел на воду — на своё недоброе отражение, и вдруг решил, что это река во всем виновата — конечно река, ведь она показывает ему мрачные искаженные картины. Он схватил первую попавшуюся ветку и принялся колотить это отражение, рвать, кромсать эту гладь, будто хотел разбить зеркало, которое вдруг показало ему то, чего он видеть не хотел.
Река замерла.
Не сразу — сначала просто перестала искриться. Потом вода стала отступать от берегов, обнажая мокрый песок, как открытую рану. Рыбки спрятались в глубине, птицы улетели. А потом...
Она исчезла. Осталось только русло — высохшее, с потрескавшимся дном, усеянным забытыми ракушками. Вода ушла. Только ветер гулял по бывшему дну, насвистывая что-то печальное между обнажившихся подводных камней.
Мальчик вернулся на следующий день. Увидел, что реки больше нет — плечи его поникли, он стал оглядываться. И звать её. Сначала сердито: «Ну хватит! Возвращайся!» Потом — испуганно: «Я больше не буду!» Потом — совсем тихо, утирая слезы: «Пожалуйста...»
Но реки не стало.
Ведь вода помнит всё.
Первая ложь — и что-то внутри замирает. Не сразу, нет: сначала просто холодеет взгляд. Потом голос становится тише, и в этой тишине появляются стальные нотки. «Неужели река злится?» нет, вода не умеет злиться. Она просто перестает быть теплой.
Вторая ложь — и вода превращается в лед. Тонкий, прозрачный, неумолимый. Он не крошится, не ломается под чужими руками — а просто режет своими острыми гранями, оставляя на пальцах царапины. Но лед может и растаять, и вернуться в свое теплое состояние.
Хуже всего предательство. Вода его не прощает.
Сначала она становится туманом — лёгким, незримым, просачивающимся сквозь пальцы тех, кто ещё вчера пытался её удержать. А потом...
Потом наступает пустота.
Ее начинают искать. Проходят сотни километров в поисках хотя бы капли. Но вода не исчезает — она просто уходит к другим берегам. Возможно, где-то далеко теперь звучит её смех. Чьи-то другие руки черпают её ладонями, удивляясь этой щедрости, этому дару, который так легко принять как должное.
Мальчик всего этого не знал. Сначала он не верил, что река ушла, а потом, когда она все не возвращалась, он позволил своей злости взять над ним верх. Прибежал к пустому руслу реки и закричал: «Я буду хозяином вод! Будет так, как захочу я!»
Он обошел все окрестные ручьи с глиняными кувшинами:
— В этот наберу из лесного родника,
— В тот — из озера, с ключевой водой,
— А вот этот наполню до краёв водой из городского фонтана.
В кладовой его дома выстроились десятки сосудов. Казалось, теперь у него есть власть над самой природой.
— Ты мне больше не нужна, у меня есть другие воды, даже лучше! — шептал он, расставляя кувшины по полкам.
Той же ночью ему приснилось, будто он сам стал рекой. Его тело растеклось по земле, а тысячи людей черпали из него воду грязными кувшинами. Кто-то бросал в него мусор, брызги летели в стороны и смешивались с этой грязью.
Он проснулся в холодном поту. И побежал в свою кладовую. Но там его ждал горький урок.
— Один кувшин лопнул пополам — вода ушла в щели пола, оставив лишь тёмное пятно.
— В другом плавали две жабки, раздутые, как старые перчатки.
— Третий пах стоячей тиной, хотя несколько часов назад там была кристальная влага.
И тогда он понял: вода — стихия свободная, безграничная — ее нельзя приручить.
А что река? Она решила стать облаком и путешествовать по небу. И наблюдать сверху за своим мальчиком, за его жизнью. Она видела все. И цвет ее постоянно менялся.
Становился белым — когда он впервые после долгого времени улыбнулся старушке-соседке.
Серым — когда снова нагрубил прохожим.
Грозовым — когда ночью, спрятавшись в чулане, он рыдал, прижимая к груди пустой кувшин.
Она наблюдала. И однажды, когда он, уже почти взрослый, сидел на берегу высохшего русла, водил ладонью по песку, будто гладил свою реку, а в уголках его глаз опять предательски заблестела неизбывная тоска, на его руки упали первые капли.
— Прости, — прошептал он.
__________________
Дождь усилился.
__________________
Капли стекали по его лицу, смешиваясь со слезами. Он поднял голову и увидел, как облако, которое долго плыло над ним, вдруг раскрылось, пропуская сквозь себя солнечные лучи.
И тогда он понял главное:
Вода возвращается только к тем, кто научился держать свои ладони открытыми.