— Ленка, не дури. Убери нож. Ты сейчас дров наломаешь, а нам потом разгребать… — Виталик стоял в проходе, загораживая своим рыхлым телом дверь в кухню.
Его трясло. Мелкой такой, противной дрожью, как желе на тарелке. На лбу выступил пот, хотя в квартире было холодно — отопление ещё не дали, октябрь на дворе стоял промозглый, серый.
— Отойди, — сказала я тихо. Голос не слушался, сипел, будто я неделю на морозе орала. — Я сказала — отойди от двери. Я сейчас вызову полицию. Пусть они разбираются, кто этот ваш «дядя Толя» и почему он моется в моей ванной третий час, пока я с работы уставшая под дверью топчусь.
— Не надо полицию! — взвизгнул Виталик, хватая меня за руки. Ладони у него были мокрые, скользкие. — Лен, ну прошу по-человечески. У человека горе. Дом сгорел в Сызрани! Документы, вещи — всё сгорело! Он же троюродный брат отца, он меня в детстве на плечах катал! Куда ему идти? На вокзал? Мы же люди, Лена! У нас «двушка», потеснимся месяц-другой, пока ему страховку выплатят…
Из ванной донеслось громкое, раскатистое харканье. Потом звук сморкания — так, словно кто-то трубу прочищает. Вода шумела на полную катушку. Счётчики крутились. Мои деньги утекали в канализацию вместе с грязью с тела чужого, неприятного мужика.
Этот «дядя Толя» появился у нас две недели назад. Пришёл с одним полиэтиленовым пакетом. Лысый, с тяжёлым взглядом исподлобья, с татуировкой в виде какого-то кривого паука на кисти руки. «Зоновская, — мелькнуло тогда у меня, — по молодости набил».
— Виталь, он мне не нравится, — сказала я тогда, в первый вечер, пока «родственничек» громко чавкал моим борщом на кухне. — Какой-то он… блатной. И смотрит так, будто мы ему денег должны.
— У человека стресс! — шипел муж. — Пожар, потеря всего! Будь милосерднее, ты же женщина!
Я терпела.
Я женщина, да. Глупая, наверное. Русская женщина, у которой «жалость» вшита в подкорку где-то рядом с инстинктом самосохранения и часто его перебивает.
Но сегодня чаша переполнилась.
Я вернулась раньше — начальник отпустил, голова разболелась до тошноты. Захожу, а дома — дым коромыслом. Реальный табачный дым. На кухне, на моём любимом белом тюле, который я отпаривала два часа, жёлтое пятно. Пепельница из банки с-под шпрот.
И запах. Не табака, нет. Запах тяжёлого, немытого тела, перегара и чего-то сладковато-гнилостного.
А Виталик… Мой муж, менеджер по продажам окон, который слова грубого сказать не может, сидел на табуретке перед этим «дядей Толей» и… чистил ему варёное яйцо. Как слуга.
А «дядя» сидел, развалившись, в одних семейных трусах, и курил прямо в форточку, стряхивая пепел на подоконник.
— Ты кто такой вообще? — спросила я, швырнув сумку на пол.
Дядя Толя медленно повернул голову. Глаза у него были водянистые, пустые.
— Хозяйка пришла, — хмыкнул он. Голос скрипучий, как несмазанная телега. — Виталь, чё у тебя жена такая борзая? Не воспитана.
И Виталик вместо того, чтобы защитить меня, втянул голову в плечи.
— Ленусь, иди в комнату… Мы тут поговорим… О мужском.
О мужском, значит.
Я пошла в ванную — помыть руки и успокоиться. Дверь была закрыта изнутри, вода шумела. Дядя Толя успел проскочить туда быстрее меня. И вот теперь Виталик не пускал меня на кухню, пока в ванной плескалось это существо.
— Месяц-другой? — переспросила я, глядя мужу прямо в бегающие зрачки. — Ты мне сказал — неделю. Прошло две. Он жрёт за троих, курит в квартире, хамит. И ты… ты ведёшь себя странно. Ты его боишься?
— Бред! — Виталик отшатнулся слишком резко. — Кого бояться? Старика? Он больной человек, сердце у него…
— Сердце? У этого кабана? Виталик, я не идиотка. Покажи мне фото его сгоревшего дома. Покажи его паспорт. Справку о пожаре. Хоть что-то!
— У него всё сгорело! Паспорт восстанавливают!
Ложь. Я чувствовала её физически, кожей. Она висела в воздухе, густая и липкая.
Я резко развернулась и пошла в прихожую. Там, на вешалке, висела засаленная кожаная куртка нашего гостя.
— Ты чё делаешь? — Виталик метнулся за мной, но я успела сунуть руку во внутренний карман.
Пусто.
В боковой.
Пачка сигарет «Донской табак». Зажигалка. И сложенная вчетверо бумажка.
Я развернула её.
Это был не документ о пожаре. И не временное удостоверение личности.
Это была ксерокопия моего паспорта. Первая страница и прописка.
Мир качнулся.
— Зачем ему копия моего паспорта? — спросила я очень тихо.
Виталик побелел так, что стал похож на лист офисной бумаги. Он открывал рот, как рыба, выброшенная на берег, но звуков не было.
В этот момент щёлкнул замок ванной.
В коридор вышел «дядя Толя». В моём розовом махровом полотенце, обмотанном вокруг бёдер. Волосатая грудь, татуировки синие, расплывшиеся.
— О, разборки, — усмехнулся он, вытирая лысину краем полотенца. — Виталь, ты чё, бабу свою угомонить не можешь? Базар фильтровать надо.
— Это мой паспорт, — я подняла бумажку. — Откуда у вас мои личные данные?
Толя зевнул. Демонстративно, широко, показав жёлтые зубы.
— Ну твой и твой. Жалко, что ли? Квартирка-то на тебе, краля. А муженёк твой тут… так, сбоку припёка. Но должок на нём висит. Хороший такой должок. Солидный.
Я перевела взгляд на мужа. Он сполз по стене на пуфик. Закрыл лицо руками.
— Какой должок? Виталик?
— Ставки, — буркнул Толя за него. — Игроман он у тебя. Лудоман, во. Умное слово. Полтора «ляма» просадил на виртуальных лошадках или чё там у них… Брал у серьёзных людей. Под проценты.
Полтора миллиона.
У нас ипотека. Машину старую продали полгода назад, чтобы платёж снизить. Я сапоги зимние второй сезон в ремонт ношу. А он…
— И что вы здесь делаете? — голос зазвенел, как натянутая струна. — Выбиваете?
— Зачем выбивать? — удивился Толя, почесывая живот. — Я тут живу. Аренда, так сказать. Виталик твой не смог отдать проценты за прошлый месяц. Ну, бригадир наш предложил схему: я поживу тут, под присмотром, на всём готовом. В счёт долга. По пять тыщ в день мне засчитывают. Еда ваша, жильё ваше. А я просто… присутствую. Чтобы Виталька не сбежал и глупостей не наделал. Ну и чтобы ты, краля, не рыпалась квартиру продавать.
Я стояла и смотрела на них. На одного — наглого, уверенного в своей безнаказанности зверя. И на второго — жалкого, размазанного предателя, который продал мой комфорт, мою безопасность, мой дом за свои «лошадки».
— То есть, — медленно проговорила я, — ты поселил ко мне в квартиру бандита… уголовника… чтобы он следил за нами? Чтобы отрабатывать долг моими супами и моей ванной?
— Лен, они убить угрожали… — провыл Виталик из своих ладоней. — Они сказали, в лес вывезут… У меня не было выхода! Это временно! Я отыграюсь… Я найду деньги… Кредит возьму…
— На тебя кредит не дадут, у тебя кредитная история — чёрная дыра, — отрезал Толя. Он подошёл к холодильнику, открыл его, достал банку пива мужа. Пшшш — звук открывающейся банки прозвучал как выстрел. — Так что, хозяюшка, готовь ужин. Я люблю картошечку с салом. И без истерик. Я мужик смирный, если меня не злить. Будете платить по графику — пальцем не трону. А начнёте мусоров вызывать или двери запирать — ну, извиняйте. Адрес работы твоей я знаю. Школу племянницы вашей тоже пробили, на всякий.
Упоминание племянницы (дочери сестры, которая часто у нас гостила) стало триггером. Страх исчез. Осталась холодная, звенящая ярость.
— Вон, — сказала я.
— Чё? — Толя перестал пить.
— Вон из моей квартиры. Оба. Сейчас же.
— Ты дура? — Толя шагнул ко мне. Он был огромный, воняющий сыростью и пивом. — Сказал же — адрес знаем. Не дёргайся. Виталя, уйми жену.
Виталик вскочил, подбежал ко мне, хватая за плечи:
— Лена! Лена, заткнись! Ты не понимаешь! Они сожгут всё! Они беспредельщики! Потерпи месяц, я всё решу! Ну куда я пойду?!
Я стряхнула его руки. Брезгливо. Будто жабу трогала.
— Мне плевать, куда ты пойдёшь. Ты для меня умер пять минут назад. Когда я узнала, что ты притащил в наш дом угрозу, вместо того чтобы рассказать правду.
Я достала телефон.
— Э, трубу положи! — рыкнул Толя.
— Я звоню не в полицию, — я смотрела прямо ему в глаза. — Я звоню бывшему однокласснику. Глебу Самойлову. Знаешь такого?
Толя замер. Глаза сузились.
— С оперов который? Или тот, что сейчас под «синими» ходит в районе?
— Тот, которому мой отец когда-то жизнь спас, вытащив из ледяной полыньи. Он мне номер свой личный оставил на крайний случай. Сказал: «Ленка, если какая мразь обидит — звони, приеду, порву без суда и следствия». Кажется, случай настал.
Конечно, я блефовала. Наполовину. Глеб действительно был, и отец его спасал, и номер был. Но кем он там был сейчас — я понятия не имела. Может, спился, а может, и правда в авторитете. Но фамилия в нашем городке известная.
Палец навис над кнопкой вызова.
Толя переглянулся с Виталиком. В глазах «коллектора» мелькнуло сомнение. Связываться с непонятной «крышей» из-за долга лоха — себе дороже.
— Так… — Толя поставил банку на стол. — Короче. Я тут беспредела не устраивал. Живу тихо. Гостем.
— Гости уходят, когда хозяева просят. У тебя минута. Если не исчезнешь — звоню Глебу. И заодно заявление о незаконном проникновении и вымогательстве пишу. Камеры в подъезде есть, как ты входил — заснято. Пальчики твои по всей квартире. Ксерокопия моего паспорта в твоём кармане — уже статья «Сбор персональных данных» плюс подготовка к мошенничеству. Ты сидеть хочешь, дядя Толя? Или по-тихому свалишь должника своего прессовать в другое место?
Толя сплюнул на мой чистый пол.
— Стерва, — процедил он. Потом повернулся к Виталику. — Собирайся, шнырь. У нас ночлег меняется. Пойдём к твоей мамаше. Адресок-то тоже есть.
— К маме?! — Виталик взвизгнул. — Нельзя к маме! У неё сердце! Лена! Лена, оставь меня! Пусть он уходит, а я… мы же семья! Я всё отдам! Я закодируюсь!
Он упал на колени. Реально, бухнулся на линолеум, хватаясь за подол моего платья.
— Ленка, прости! Я боялся! Я просто хотел всё исправить!
Я посмотрела на него сверху вниз. Раньше я видела в нём мужа, опору, будущего отца наших детей. А теперь видела слизняка. Он притащил в наш дом хищника, надеясь, что хищник сожрёт меня, пока он сам отсидится в углу.
— Уходи, Виталь. Ключи на тумбочку. Карту, на которую я тебе деньги скидывала на коммуналку, — сюда же. И чтобы духу твоего не было.
— Ты пожалеешь! — заорал он, поднимаясь с колен. Лицо его перекосилось от злобы. Страх ушёл, пришла агрессия обиженного слабака. — Одна останешься! Кому ты нужна в тридцать лет, старая дева! И квартиру эту у тебя отберут, вот увидишь! Банк отберёт!
— Банк — может быть. А бандиты — нет. Иди.
Толя уже надел свою кожанку. Он смотрел на меня с каким-то странным уважением.
— А ты ничё такая. Стальная, — хмыкнул он. — Жаль, мужик тебе достался бракованный. Бывай.
Они вышли. Дверь захлопнулась.
Я закрыла её на все замки. Потом на верхнюю щеколду.
Ноги подкосились, я села прямо там, в коридоре, глядя на пустую вешалку, где минуту назад висела вонючая куртка.
Сердце колотилось где-то в горле. Мне было страшно. Дико страшно. Я знала, что они могут вернуться. Я знала, что Виталик так просто не отстанет — начнёт делить имущество, требовать свою долю за ремонт. Впереди были суды, смена замков, возможно, переезд. Впереди была полная неизвестность.
Но странное дело.
Воздух в квартире, несмотря на запах дешёвого табака, вдруг стал чистым.
Я вдохнула полной грудью. Закашлялась.
Посмотрела на банку из-под шпрот с окурками. Взяла её двумя пальцами и выкинула в ведро.
Завтра. Всё это я буду решать завтра. С Глебом созвонюсь (номер-то есть), к юристу схожу, замки сменю утром до работы.
Главное — в моём доме больше нет чужих. Ни бандитов, ни предателей, притворявшихся родными.
Я встала, пошла на кухню, открыла окно настежь, выстужая октябрьским ветром остатки чужого духа.
В кармане завибрировал телефон. Смс от банка: «Вход в онлайн-банк с нового устройства отклонён».
Виталик пытался залезть в мои счета. Прямо сейчас, пока шёл с «коллектором» к маме.
— Спасибо, — сказала я пустоте.
И впервые за две недели заварила себе чай в той кружке, которую «дядя Толя» считал своей. Теперь она снова была моей. И только моей.
Спасибо вам за прочтение 🤍