Аромат свежесваренного борща витал на кухне, смешиваясь с запахом ржаного хлеба. Светлана, стоя у плиты, помешивала кастрюлю и украдкой поглядывала на холодильник. За его белой дверцей, на самой верхней полке, таилось её сокровище, её страсть и её маленький, такой понятный бунт — литровая банка маринованных огурцов с чесноком и хреном, которую она вчера, сгорая от желания, открыла и уже успела съесть добрую треть. Она ждала этого ребёнка почти пять лет. Пять лет надежд, разочарований, врачей, таблеток и тихих слёз в подушку. И вот теперь, когда две заветные полоски на тесте стали реальностью, подтверждённой врачом, весь мир будто перевернулся. Он стал ярче, острее, вкуснее. И страннее. Её организм, будто наверстывая упущенное, требовал самых неожиданных сочетаний: мороженого с солёной рыбой, клубники с чёрным перцем, а сейчас — жирного, наваристого борща, который должен был вот-вот сняться с огня, и хрустящего, холодного, невероятно солёного огурца.
Она уже предвкушала этот контраст, этот взрыв вкуса на языке, когда из гостиной послышались голоса. Муж, Алексей, вернулся с работы раньше обычного и, как выяснилось, не один. Его сопровождала мать, Вера Павловна. Светлана вздохнула. Визиты свекрови, особенно в последнее время, напоминали не дружеские посиделки, а скорее инспекцию. Вера Павловна, женщина с прямой, как жердь, спиной и взглядом, способным замерить с точностью до миллиметра отклонение от идеала, считала беременность невестки не личным чудом, а семейным проектом, требующим её неустанного контроля.
— Света, мы тут! — крикнул Алексей, заглядывая на кухню. — Мама зашла, пирог принесла, яблочный.
— Здравствуйте, Вера Павловна, — улыбнулась Светлана, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной. — Как раз борщ готов. Присоединяйтесь.
Вера Павловна кивнула, с достоинством войдя на кухню. Её глаза, как сканеры, провели инвентаризацию: чистота плиты, порядок на столе, степень готовности борща.
— Борщ — это хорошо, — изрекла она, садясь. — Свининка не слишком жирная? Для беременной жирное вредно. И сметанку лучше обезжиренную.
— У нас обычная, двадцатипроцентная, — сказала Светлана, разливая суп по тарелкам. — Доктор сказал, что мне можно, у меня гемоглобин нужно поддерживать.
— Доктора много чего говорят, — буркнула свекровь, но умолкла, приняв тарелку.
Ужин начался в тишине, нарушаемой лишь звоном ложек. Алексей, уставший, с аппетитом ел, хвалил борщ. Светлана же, едва притронувшись к супу, не выдержала. Её рука потянулась к холодильнику. Она открыла дверцу, достала заветную банку, открутила крышку — знакомый, пряный, кисло-солёный аромах ударил в нос, вызвав слюноотделение. Она выловила вилкой пупырчатый, тёмно-зелёный огурец, хрустнувший так аппетитно, и, положив его на хлеб, откусила.
Вкус был божественным. Именно то, чего жаждало её тело. Она закрыла глаза от удовольствия.
— Светлана, — раздался ледяной голос Веры Павловны. — Ты беременна, иначе непонятно, как ты это ешь.
Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и колкая, как осколок стекла. Светлана медленно открыла глаза. «Иначе непонятно». Эти два слова несли в себе целый спектр обвинений: в неадекватности, в странностях, в том, что её беременность — какая-то неправильная, не такая, как у «нормальных» женщин. А может, и намёк на что-то большее? На то, что её странные пристрастия — признак чего-то нехорошего?
— Мама, — попытался вмешаться Алексей, — ну что ты. У всех беременных бывают свои причуды. У тёти Лены, помнишь, она мел грызла.
— Мел — это одно, — не отступала Вера Павловна, её взгляд сверлил невестку. — А это… это просто неуважение. К себе, к ребёнку, к нам. Ты же знаешь, как я готовила эти огурцы? По бабушкиному рецепту, с родниковой водой, с определённой солью. Это не просто закуска. Это традиция. А ты её… так, между делом, на хлеб положила. Как будто это селёдка какая-то.
Светлана положила недоеденный огурец на тарелку. Внутри у неё всё перевернулось. Но это был уже не прежний ком обиды и желания провалиться сквозь землю. Это было холодное, ясное понимание. Понимание того, что это не про огурцы. И даже не про беременность. Это про что-то другое. Про какую-то старую, застарелую рану, про яд, который Вера Павловна годами копила в себе и теперь, под прикрытием заботы, выплёскивала на неё.
— Вера Павловна, — сказала Светлана удивительно спокойным голосом, — а вы когда-нибудь ели что-то такое, чего вам безумно хотелось, но что все вокруг считали странным или неправильным?
Свекровь на мгновение опешила от такого прямого вопроса.
— Я всегда руководствовалась здравым смыслом и пользой для семьи, — отрезала она.
— То есть никогда, — констатировала Светлана. Она посмотрела на Алексея. Он смотрел на неё с тревогой, но и с интересом. Она видела, что и он устал от вечных придирок матери. — Хорошо. Тогда я хочу пригласить вас на ужин. Завтра. Только нас троих. Я приготовлю. Я хочу кое-что вам объяснить. Или, скорее… показать.
— Какие ещё ужины? — насторожилась Вера Павловна. — Тебе покой нужен, а не готовка.
— Это важно, — твёрдо сказала Светлана. — Пожалуйста.
Алексей молча кивнул, поддерживая жену взглядом. Вера Павловна, видя солидарность сына, фыркнула, но согласилась, явно решив, что лучше быть в курсе «выходок» невестки.
Следующий день Светлана провела на кухне. Но это была не обычная готовка. Это был перформанс, тщательно спланированный акт. Она не просто жарила и варила. Она создавала меню, каждая позиция в котором была знаком, символом, вопросом.
Ровно в семь вечера Вера Павловна, как и договаривались, появилась на пороге с тем же яблочным пирогом, будто желая утвердить свою версию правильной, здоровой еды. Алексей помог ей раздеться.
Стол в гостиной был накрыт с необычной тщательностью. Но когда гости сели, их взору предстало нечто весьма странное.
— Это что? — первая не выдержала Вера Павловна, указывая на блюда.
— Это ужин, — просто сказала Светлана. — Давайте я представлю. Перед вами салат «Непонятная тяга»: мороженое «Пломбир», политое соевым соусом и посыпанное кунжутом. Вот горячее — «Иначе нельзя»: гречневая каша с малиновым вареньем и кусочком солёной сёмги. Аппетитные бутерброды «Традиция на хлебе» — чёрный хлеб, густой слой арахисовой пасты и сверху — маринованный огурец. И на десерт — «Здравый смысл»: творожная запеканка без сахара, но с щепоткой соли и перца.
Алексей смотрел на стол, пытаясь скрыть улыбку. Вера Павловна была в шоке. Её лицо выражало такое отвращение и недоумение, словно перед ней лежали не продукты, а отходы.
— Ты с ума сошла? — вырвалось у неё. — Это есть нельзя!
— Почему? — спокойно спросила Светлана, беря ложку мороженого с соевым соусом и отправляя её в рот. — Вкусно. Необычно, но вкусно. Попробуйте.
— Ни за что! Я не собираюсь травиться!
— А я вот собираюсь, — сказал Алексей и, к изумлению матери, отрезал кусок бутерброда с огурцом и арахисовой пастой. Он тщательно прожевал. — Странно. Но… съедобно. Даже интересно.
— Алексей! — взвизгнула Вера Павловна.
— Мама, — сказал он, глядя на неё. — Света весь день готовила. Самый минимум вежливости — попробовать.
Он протянул ей ложку с гречкой и вареньем. Та, брезгливо поморщившись, под давлением сына взяла крошечную порцию. Положила в рот. Её лицо скривилось.
— Гадость!
— Возможно, — согласилась Светлана. — Но это моя гадость. Моя странная, неправильная, но очень желанная гадость. Так же, как и вчерашний огурец. Вы сказали: «Ты беременна, иначе непонятно, как ты это ешь». Мне стало интересно: а что должно быть понятно? Что я должна есть по вашему разумению? Только полезное, правильное, одобренное вами? А мои желания, мои потребности, моё тело — они не в счёт? Или, может, дело в другом? Может, вы просто не понимаете, как можно хотеть чего-то настолько сильно, что плевать на правила и условности?
Она сделала паузу, смотря прямо на свекровь.
— Мне кажется, вы не понимаете этого, потому что никогда себе такого не позволяли. Никогда не ели мороженого с селёдкой просто потому, что захотелось. Никогда не делали того, что хочется, а не того, что должно. Вы всегда жили в рамках. И теперь мой огурец, моя беременность, моя жизнь, которая выходит за эти рамки, вызывает у вас не просто недоумение. Она вызывает у вас страх. И злость.
Вера Павловна сидела, выпрямившись, как будто её зашили в корсет. Глаза её горели.
— Ты ничего не понимаешь в жизни! — прошипела она. — Есть обязанности! Есть долг! Есть приличия!
— Есть ещё и человек, — тихо сказал Алексей. — Со своими хотениями. Я, например, в детстве безумно любил есть сырую картошку, посыпанную солью. Ты запрещала, говорила, что глистами заразишься. А я таскал её потихоньку. Потому что хотелось. И сейчас, знаешь, иногда тоже хочется. Но я уже взрослый и могу себе позволить. Просто съесть кусок сырой картошки. И мир не рухнет.
Его слова, сказанные простым, детским тоном, будто сломали какую-то плотину в Вере Павловне. Её строгое лицо вдруг исказила гримаса боли. Она опустила голову.
— Вы все думаете, что я какая-то монстр, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Что я не понимаю простых вещей. Я всё понимаю. Лучше, чем вы думаете.
Она помолчала, собираясь с духом, а потом подняла на них глаза. В них не было привычного холода. Была усталость и какая-то древняя, запрятанная глубоко тоска.
— Когда я ждала Алексея, — начала она, — мне тоже дико хотелось странного. Мне хотелось есть… землю. Простую, с огорода землю. И мел. И запах бензина нравился до головокружения. Я знала, что это неправильно. Что это ненормально. Моя мать, ваша бабушка, Света, увидела, как я ем горсть земли, и… отвезла меня к бабке-знахарке. Та сказала, что это порча, что ребёнок будет нездоровым, что это дурной знак. И что нужно молиться и терпеть. И я терпела. Я боялась. Я выкидывала тайком куски мела, отворачивалась от бензоколонки. И всю беременность я жила в страхе и чувстве вины. В вине за свои «грязные», «неправильные» желания. А потом родился Алексей, здоровый, красивый. И я подумала: вот видишь, правильно делала, что сдерживалась. Что слушала старших. И с тех пор… с тех пор я решила, что все эти «хочу» — это опасно. Это путь в никуда. Это слабость. И нужно жить правильно. По правилам. Только так можно уберечь себя и своих близких от беды. А ваш огурец… он напомнил мне ту землю. Ту мою слабость, мой стыд. И мне стало страшно за тебя. И за ребёнка. И… и я не знала, как сказать это иначе. Как защитить тебя от того, через что прошла я. Вот и сказала так, грубо, по-глупому.
В комнате воцарилась тишина. Светлана смотрела на эту сломленную, вдруг постаревшую женщину и понимала. Понимала всё. Это был не контроль. Это была паническая, исковерканная страхом любовь.
— Вера Павловна, — сказала она мягко, — теперь-то вы знаете, что те желания были не порчей. Это был, скорее всего, дефицит каких-то микроэлементов в организме. Железа, кальция. Врачи сейчас об этом знают. И никто за это не осуждает. Это нормально.
— Нормально? — с горькой усмешкой переспросила свекровь. — Для меня это никогда не было нормальным. Это был мой стыд. Мой секрет.
— А теперь это наш общий секрет, — сказал Алексей, вставая и подходя к матери. Он обнял её за плечи, и она, к своему собственному удивлению, не оттолкнула его, а прижалась к нему, как к ребёнку. — И знаешь, мам, я рад, что ты его наконец рассказала. Мне жаль, что тебе пришлось так тяжело. И… спасибо, что родила меня, несмотря на весь этот страх.
Светлана подошла к столу, взяла банку с теми самыми огурцами и поставила её в центр.
— Давайте есть, — предложила она. — Каждый то, что хочет. Я буду есть свои странные бутерброды. Алексей, наверное, сырую картошку сейчас не найдёт, но может, борщ доест. А вы, Вера Павловна… попробуйте хоть крошечный кусочек этого «Непонятного» мороженого. Просто чтобы знать вкус.
Вера Павловна посмотрела на ложку с нелепой смесью, которую ей снова протянул сын. Потом медленно, как будто преодолевая огромное внутреннее сопротивление, взяла её. Закрыла глаза. И отправила в рот. Она скривилась, но проглотила.
— Ужасно, — выдохнула она. Но в её глазах, впервые за весь вечер, мелькнула искорка. Не одобрения. А чего-то вроде… озорного, детского понимания. — Совершенно ужасно. Дай-ка я ещё раз попробую, чтобы точно убедиться.
И они сидели за тем странным столом, ели ту странную еду и разговаривали. Не о пользе и вреде, а о детских страхах, о запретных желаниях, о том, как тяжело иногда быть просто человеком, а не идеальной картинкой. Банка солёных огурцов стояла в центре, как трофей, как символ победы над старыми призраками.
Позже, когда Вера Павловна уходила, она на пороге обернулась.
— Света… эти огурцы. Они действительно хорошо получились в этом году. Если захочешь ещё… у меня в погребе целая бочка.
И это было самое большое признание и самое искреннее приглашение в новый мир, где можно было есть солёные огурцы как угодно и когда угодно. Даже если иначе это непонятно. Главное — что это честно.
