ГЛАВА 5
Административное здание бывшего «Эталона» стояло на окраине, у старой промзоны. Когда-то, судя по фотографиям, это была стеклянная коробка с вывеской, символ новых веяний. Теперь же это был унылый бетонный параллелепипед с выбитыми окнами, облезлой штукатуркой и граффити на стенах. Ветер гонял по пустынному двору мусор и опавшую листву. Место, где замерло время и похоронили надежды.
Елена припарковалась в сотне метров, за углом, и смотрела на вход. Стеклянные двери были заколочены фанерой, но одна створка приоткрывалась, чернея пустотой внутри. Полдень. Солнце, бледное и холодное, пряталось за рваными облаками.
Она проверяла сумку в десятый раз: маленький баллончик с перцовым газом (куплен утром в спортивном магазине), заряженный телефон с включенной записью разговора, нож, спрятанный во внутреннем кармане куртки. И дневник матери. Она положила его на сиденье, как заложника. Возвращаться сюда без него она не планировала.
Андрею она не позвонила. Слишком много вопросов. Слишком велик риск, что он может быть не на ее стороне. Или что он, из лучших побуждений, попытается ее остановить. Эта встреча была ее личным долгом. И ее личной ловушкой.
Она вышла из машины. Холодный ветер обжег лицо. Запах промзоны — ржавчины, мазута и забвения — перебил все остальные. Жасмина здесь не пахло. Здесь пахло концом.
Она подошла к приоткрытой двери, отодвинула фанеру и шагнула внутрь.
Тишина была гулкой, водянистой. Пахло сыростью, плесенью и крысиным пометом. Свет пробивался сквозь разбитые окна, рисуя на полу пыльные световые колонны. В вестибюле валялись остовы кресел, обрывки бумаг, бутылки. Лестница на второй этаж казалась хрупкой, ступени прогибались под ногами.
— На втором этаже, — прошептала она себе, вспоминая карту здания, которую нашла в интернете. — Кабинет директора в северном крыле.
Она поднялась по лестнице, прислушиваясь к каждому скрипу. Казалось, здание дышало — сквозняки гуляли по коридорам, где-то дребезжало стекло. Она шла по длинному коридору, мимо пустых кабинетов с вывернутыми дверьми. На полу валялись папки с истлевшими документами, старые калькуляторы, чашки с коричневыми разводами на дне.
Дверь в конце коридора была цела. Деревянная, темного цвета, с потускневшей табличкой «Директор». Она была приоткрыта.
Елена остановилась, положила руку на баллончик. Сердце колотилось где-то в горле, но разум был холоден и ясен. Она вошла.
Кабинет был огромным. Панорамные окна, теперь забитые фанерой, когда-то открывали вид на стройки. Теперь они пропускали лишь щели света. В центре стоял массивный дубовый стол, покрытый толстым слоем пыли. За ним — кресло. И в кресле сидел человек.
Виктор Грошев. Он был старше, чем на фотографиях. Седина легла не только на виски, но и на бороду, аккуратно подстриженную. Он был одет в дорогой пуховик поверх темного свитера, руки в перчатках лежали на столе. Его лицо было спокойным, почти умиротворенным. Только глаза, темные и пронзительные, изучали ее с хищным любопытством.
— Елена Николаевна, — произнес он, и его бархатный голос заполнил пустоту кабинета. — Войдите. Присаживайтесь. — Он указал на стул напротив.
— Я постою, — сказала она, останавливаясь в паре метров от стола. — Вы получили мое сообщение.
— Получил. Очень… драматично. «Знаю о долге и о жасмине». Вы прямо как в плохом детективе, дорогая. — Он улыбнулся, но глаза не улыбались. — Но я человек старомодный, люблю личное общение. Итак, что вы, как вы утверждаете, знаете?
— Я знаю, что моя мать вела дневник. Что она знала о ваших махинациях с откатами, в том числе с больницы. Что она собиралась идти в прокуратуру. И что через три дня после этой записи ее убили.
Грошев медленно кивнул, будто оценивая ее доклад.
— Трагичная история. Ваша мать была прекрасной женщиной. Но, увы, очень наивной. Она не понимала, как устроен мир. Бизнес — это не только прибыль. Это взаимные услуги, связи, иногда… компромиссы.
— Убийство — это не компромисс, — холодно сказала Елена.
— Кто говорит об убийстве? — Он развел руками. — Дело не раскрыто. Нет доказательств. Только досужие домыслы в дневнике впечатлительной женщины. Дневник, кстати… вы его принесли?
— Сначала ответьте на мой вопрос. Вы причастны к смерти моей матери?
Он вздохнул, снял перчатку и начал рассматривать свои ухоженные ногти.
— Елена, давайте не будем играть в наивность. Вы пришли сюда не за признанием. Вы пришли за… чем? За справедливостью? За местью? Вы хотите услышать, как я скажу «да», и тогда что? Достанете из сумочки пистолет? — Он кивнул в сторону ее кармана. — Или нож?
Она не шелохнулась. Он знал. Или догадывался.
— Я хочу правды. Чтобы наконец знать.
— Правда, — протянул он, — понятие растяжимое. Для вас правда в том, что вашу мать убили из-за бумажек. Для меня правда в том, что я защищал бизнес, который кормил сотни людей. Ваш отец это понимал. Он сделал выбор. Продал долю и… замолчал. В обмен на вашу безопасность и его относительное спокойствие. До поры до времени.
— Что изменилось?
— Ваш отец стал… нестабильным. Чувство вины, наверное, съедало. Он начал говорить, что хочет очистить совесть. Что хочет рассказать вам все. Это было невозможно. — Грошев поднял на нее взгляд. — Слишком много людей все еще связаны с теми старыми делами. Людей во власти, в правоохранительных органах. Твой маленький следователь, например. Андрей. Он ведь тоже из семьи «Эталона». Его отец был главным бухгалтером. Умер от «несчастного случая» как раз в ту пору, когда мы закрывали гештальт. Андрей, конечно, ничего не знает. Но связи… они остаются.
Елена почувствовала, как леденеет кровь. Отец Андрея. Еще одна смерть.
— Вы угрожаете ему?
— Я констатирую факты. Я просто хочу, чтобы вы поняли: это паутина. И если вы дернете за одну ниточку, порвется все. В том числе и те, кто вам, возможно, дорог. — Он положил руки на стол. — Я предлагаю сделку. Вы отдаете мне дневник и все копии, если они у вас есть. И забываете эту историю. Я, в свою очередь, гарантирую, что с вами и с вашим отцом (дай бог ему здоровья) ничего не случится. Вы уезжаете в свою Москву и живете дальше. Как будто ничего не было.
— А правосудие? Память о матери?
— Правосудие — для бедных и глупых, — мягко сказал Грошев. — А память… ну что ж, вы будете помнить ее светлой. Не отравленной всей этой грязью. Это милосердная ложь, Елена.
Она смотрела на него, этого спокойного, разумного чудовища за столом. Он предлагал логичный выход. Безопасный. Именно такой, какой выбрал бы ее рациональный мозг. Забыть. Сохранить жизнь. Уйти.
Но внутри, там, где жила та пятнадцатилетняя девочка, поднималась ярость. Немая, слепая, всесокрушающая ярость.
— Нет, — тихо сказала она. — Никаких сделок. Дневник я отдаю только в прокуратуру. Со всеми выводами.
Грошев с сожалением покачал головой.
— Очень жаль. Вы так похожи на нее. Та же принципиальность. Та же… глупость. — Он негромко хлопнул в ладоши.
Из-за портьеры в дальнем углу кабинета, которую Елена приняла за часть стены, вышли двое мужчин. Крупных, в спортивных костюмах, с тупыми, невыразительными лицами. Они перекрыли путь к выходу.
— Я не думаю, что вы пришли сюда с дневником, — сказал Грошев. — Значит, он в машине. Мои ребята проводят вас до нее, заберут дневник, а потом… проводит до вокзала. Уверен, вам больше не захочется возвращаться в наш скучный город.
Один из мужчин шагнул к ней. Елена отпрыгнула назад, выхватывая баллончик. Брызнула ему в лицо. Он взревел, схватился за глаза, но второй был уже рядом. Сильная рука сжала ее запястье, выбивая баллончик. Другой рукой он выхватил нож из ее кармана и швырнул его в угол.
— Не делайте это больно, — раздался спокойный голос Грошева. — Она все-таки дочь моего старого друга.
Елена отчаянно сопротивлялась, но ее сила была ничто против их мощи. Ее потащили к выходу из кабинета. В глазах стояли слезы бессилия и ярости. Она проиграла. Все кончено.
И в этот момент в дальнем конце коридора раздался громкий, резкий голос:
— Освободите женщину! Полиция!
Андрей. Он стоял в полный рост, пистолет в двух руках, направленный на них. Лицо его было бледным от ярости.
— Андрюша, — вздохнул Грошев, не вставая с кресла. — Какой сюрприз. Ты всегда был непредсказуем. Думал, ты умнее, чем лезть сюда один.
— Я не один, — сквозь зубы сказал Андрей. — Напарник внизу, вызвал подкрепление. Отпусти ее. Сейчас же.
Мужчина, державший Елену, колебался, глядя на Грошева.
— Он блефует, — спокойно сказал тот. — Никого нет. Но… раз уж так вышло. — Он посмотрел на Андрея. — Мальчик, ты портишь всю картину. Уходи. И забудь, что видел. Ради памяти отца.
— Моего отца вы убили, — голос Андрея дрогнул. — «Несчастный случай». Я теперь знаю. И за это, и за Ольгу Вересову… вы ответите.
Он сделал шаг вперед. И в этот момент второй мужчина, тот, что тер глаза, резко дернулся и бросил в Андрея что-то блестящее. Не пистолет — монтировку.
Андрей инстинктивно уклонился, но момент был упущен. Человек, державший Елену, резко толкнул ее на пол и ринулся на Андрея. Завязалась короткая, жесткая драка. Выстрел грохнул, оглушительно громко в замкнутом пространстве. Пуля ударила в потолок, осыпав их штукатуркой.
Елена, падая, ударилась головой о ножку стула. В глазах потемнело. Она видела, как Андрей борется с двумя, как Грошев наконец встает из-за стола, смотря на эту суматоху с брезгливым разочарованием.
— Идиоты, — произнес он и направился к запасному выходу, скрытому за портьерой.
Елена попыталась встать, но мир плыл. Она увидела, как Андрей одним точным ударом сваливает одного из наемников, но второй бьет его сзади чем-то тяжелым. Андрей осел на колени.
Грошев уже почти скрылся за портьерой.
И тогда Елена, цепляясь за сознание, увидела на полу рядом с собой свой выбитый нож. И еще кое-что — старый, толстый мобильный телефон Грошева. Он выпал у него из кармана в суматохе.
Она схватила нож и телефон. Поднялась, шатаясь, и бросилась не к выходу, а обратно в кабинет, к столу. Она швырнула телефон на пол изо всех сил. Корпус треснул, но не разбился. Она ударила по нему каблуком. Один раз, другой. Экран погас, но внутри что-то щелкнуло.
А потом она повернулась и увидела, как Грошев оборачивается на этот звук. Его спокойствие наконец дрогнуло. В его глазах был не страх, а холодная, бездонная ненависть.
— Что ты наделала, дура? — прошипел он.
— Страховка, — хрипло выдохнула она. — На телефоне есть все. И он теперь у полиции. Ты не уйдешь.
Это был блеф. Но сработал. Лицо Грошева исказилось. Он бросился к ней, забыв о бегстве. Но в этот момент со стороны коридора раздались крики, топот сапог, и в кабинет ворвались люди в форме. Настоящее подкрепление.
Грошев замер, оценивая ситуацию. Руки его медленно поднялись вверх. Но взгляд, который он бросил на Елену, обещал: это не конец.
Елена отступила к стене, выпуская нож из онемевших пальцев. Все тело дрожало. Андрей, с окровавленной головой, поднимался с пола, его крепко держали под руки коллеги. Его глаза встретились с ее глазами. В них не было облегчения. Только тяжесть и какое-то новое, невыносимое знание.
Он кивнул ей, едва заметно. Мол, жива. И ты жива. Пока.
Поздний вечер. Больница, та же самая, где лежал отец. Теперь в соседней палате находился Андрей — сотрясение, ушибы, но ничего серьезного. Елене зашили рассечение на голове.
Грошева и его людей увезли в изолятор. Телефон изъяли как вещдок. Андрей, через боль, настаивал, чтобы его отправили на экспертизу в областной центр, со своим надежным человеком.
Елена сидела на стуле между двумя палатами — отца и Андрея. В руках она сжимала мамин дневник. Его не отдали. Пока.
Дверь палаты Андрея приоткрылась, вышел следователь из областного управления, человек с умным, усталым лицом.
— Вересова? Можете зайти. Он просит.
Андрей лежал, прислонившись к подушкам, с белой повязкой на голове. Увидев ее, он попытался улыбнуться, но получилось болезненно.
— Ну что, нейрохирург, — хрипло сказал он. — Как пациент?
— Жить будет, — ответила она, садясь на стул. — Спасибо. Ты… как узнал?
— Следил за тобой. Прости. Увидел, что ты полезла в интернет, искала Грошева. Понял, что ты не послушаешься и пойдешь на встречу. Вызвал ребят, но… поспешил. Не хотел, чтобы он успел тебя вывезти.
Он помолчал.
— Он сказал про моего отца. Это правда?
— Не знаю, — честно ответила Елена. — Но в дневнике… есть намеки, что «несчастные случаи» были их методом.
Андрей закрыл глаза, его лицо исказилось от боли не физической.
— Боже. И я… двадцать лет ничего не знал. Работал в их системе.
— Ты не виноват.
— Виноват, — он открыл глаза. Они были полны решимости. — Но теперь я все исправлю. Этот телефон… если там есть то, что я думаю, это конец для всей их сети. Для Горбунова, для других. Дело твоей матери будет пересмотрено. Я обещаю.
Она верила ему. Потому что видела в его глазах ту же ярость, что горела теперь и в ней. Ярость, превращающуюся в силу.
— А что с отцом? — спросила она.
— Его тоже будут охранять. Пока все не закончится. — Андрей протянул руку, осторожно коснулся ее пальцев, сжимавших дневник. — Ты намерена остаться? До конца?
Елена посмотрела на коридор, ведущий в палату отца. На дневник в ее руках. На лицо этого избитого, но не сломленного человека перед ней.
— Да, — сказала она. — До самого конца.
Она вышла из палаты. В кармане ее куртки лежала та самая пуговица с «Эталона». Она достала ее, сжала в ладони. Холодный металл постепенно нагревался от тепла ее руки.
Она подошла к окну в конце коридора. За ним был ночной Каменск, темный, с редкими огнями. Город, который отнял у нее мать и детство. Город, который теперь требовал расплаты.
И она, Елена Вересова, больше не бежала. Она стояла и смотрела в лицо своей тьме. С ножом в одной руке и правдой — в другой.
Впереди была долгая ночь. Но где-то за горизонтом уже чувствовался запах не жасмина, а чистого, холодного ветра. Ветра перемен.