Ира и Максим рухнули в кровать без пятнадцати четыре, когда фейерверки отгремели, шампанское было допито, а последний гость — друг детства Максима, вечно засиживающийся, — наконец-то ушел.
В квартире пахло мандаринами, елкой и легким, приятным хаосом. Они были хозяевами, все прошло на ура, и теперь их законное право — провалиться в сон до самого обеда, а то и до вечера.
Поэтому когда в восемь ноль-ноль утра первого января в дверь позвонили, Ира восприняла это как часть сновидения.
Максим мычал в подушку что-то невнятное. Звонок повторился — настойчиво, длинно, с явной уверенностью, что за дверью кто-то есть.
— Это… почтальон? — с трудом разомкнула губы Ира, ощущая голову чугунной болванкой.
— В новый год? — прохрипел Максим.
Он выполз из-под одеяла, наступил на упавшую с вечера серпантинную ленту и, ругаясь шепотом, поплелся в прихожую.
Ира закрыла глаза, надеясь, что это галлюцинация. Но через мгновение в квартире раздались голоса — слишком громкие, слишком бодрые для этого часа.
— С новым годом, Максюша! Мы с первым паровозиком! Небось, ещё дрыхнете? А мы уж в церковь съездили, мир посмотрели! — звенел знакомый, отныне ненавистный, голос тети Гали, маминой сестры.
— Да мы мимоходом, поздравить! — вторил густой бас её мужа, дяди Миши.
Ира поняла, что сна больше не будет. Она натянула на себя старый, растянутый халат и вышла из спальни.
В прихожей стояли тётя Галя, дядя Миша и их взрослая дочь Лена. Все трое — в полной праздничной парадности: тетя в блестящей кофте с оленями, дядя в строгом костюме с галстуком, пахнущий тройным одеколоном. На их фоне Максим, бледный, в помятой пижаме, выглядел призраком.
— Ирочка, красавица! С новым годом! — тетя Галя ринулась обнимать её, прижимая к кофте, пахнущей нафталином и пирожками. — Ой, а ты как сонная! Проспите весь праздник!
— Тетя… Мы легли в четыре, — с трудом выдавила Ира, чувствуя, как у неё начинает дергаться веко.
— Ну и что! Молодые, быстро отоспитесь. А мы, пока вы тут, мимоходом заскочили, помочь убраться. Праздник-праздником, а порядок любить надо.
И, не дожидаясь ответа, троица, как десант, двинулась вглубь квартиры. Дядя Миша направился к столу, ещё не убранному с ночи, с явным намерением "добить" салат "Оливье".
Лена с любопытством пошла разглядывать гирлянды. А тетя Галя, на ходу натянув поверх кофты Ирин передник, взяла курс на кухню.
— Не надо, правда, — залепетал Максим, следуя за ней. — Мы сами всё… Позже.
— Да брось, Макс, мы свои люди! — отмахнулась тетя. — Сидите, отдыхайте. Я тут быстро, на автомате.
Ира, сдавленная тисками гостеприимства и головной боли, опустилась на стул в гостиной.
Из кухни доносился звон посуды и шум воды. Дядя Миша, наложив себе полную тарелку салата и холодца, устроился перед телевизором и включил "Голубой огонёк" на полную громкость.
Максим, отыскав взглядом жену, сел рядом и опустил голову на руки.
— Убьёшь? — тихо спросил он.
— Сначала ты, потом я, а затем мы вместе отмоем кухню от крови, — также тихо ответила Ира.
Они сидели так минут десять, в состоянии полной капитуляции, когда вдруг из кухни раздался особо звонкий и довольный возглас тети Гали:
— Ой, ну надо же! Ирочка, что же ты так!
Ира встрепенулась. В голосе тети прозвучали нотки открытия, смешанные с укором.
Она встала и, как во сне, поплелась на кухню. Тетя Галя стояла у раковины. В одной руке у неё был знаменитый, единственный и неповторимый, хрустальный графин в серебряной оправе — семейная реликвия Иры, доставшаяся ей от бабушки Анны.
В другой руке — ёршик для мытья бутылок. Графин был пуст. А из раковины на Иру смотрели алые, кроваво-рубиновые потеки, разбавленные водой.
— Тетя… — голос у Иры пропал. — Что вы делаете?
— Да вот, милая, помогаю! — тетя Галя бодро повернулась к ней, сияя. — Смотрю, стоит на столе, в остатках. Вино, да? Застоялось, наверное, с вечера. Некрасиво как-то, пустая посуда на столе. Да ещё и в таком дорогом графине! Я вылила, сейчас отмою до блеска. Он же хрустальный, ему сиять положено, а не киснуть!
— Вы… вылили? — прошептала женщина.
— Ну, конечно! Оно же уже выдохлось, на воздухе стояло. Я же знаю, как надо! — тетя с энергией опытной хозяйки принялась тереть графин ёршиком.
Хрусталь жалобно зазвенел. В дверном проёме возник Максим, понявший по лицу жены, что случилось нечто ужасное.
— Что случилось? — спросил он.
— Она вылила вино, — сказала Ира глухим, ровным голосом, не отрывая глаз от раковины. — Из бабушкиного графина.
— Ну и что? — удивилась тетя, ставя чистый, сверкающий, но пустой графин на стол. — Мы же вам новое купим, если надо! Красного, сладенького. Это же ерунда какая!
— Это была не ерунда, тетя Галя, — голос Иры начал дрожать, сдерживаемые эмоции прорывались наружу. — Это было вино. "Божоле Нуво". Бутылка 1999 года. Год смерти бабушки Анны. Мы его открыли… мы его открыли тогда, в последний её Новый год. Она отпила один глоток. А остальное… остальное мы оставили. В этом графине, на память. Чтобы… чтобы каждый Новый год наливать по маленькому бокалу, за неё...
На кухне наступила тишина. Было слышно только, как из гостиной доносится бодрый голос Эдиты Пьехи.
Дядя Миша приглушил звук, прислушиваясь. Тетя Галя сначала смотрела на Иру с недоумением, потом её лицо начало меняться.
— Так вы… вы что, столько лет какое-то вино в графине хранили? — произнесла она с оттенком брезгливости. — Да оно же уксусом стало! Да это же антисанитария! Я же по-хорошему, хотела помочь, порядок навести! Вы что, старые помои священными делаете?
— Это не помои! — крикнула Ира, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз, горячие и яростные. — Это память! Это традиция! Это наш семейный тост, который мы поднимаем в полночь! Ты понимаешь? В двенадцать ноль-ноль! Мы не пили его до конца, мы берегли! Мы оставляли его в графине на год, как связующую нить! А ты… ты взяла и вылила в раковину, как отходы!
— Ира, успокойся, — тихо сказал Максим, положив ей руку на плечо, но сам он был бледен и смотрел на тётю недобрым взглядом.
— Нет, Максим, я не успокоюсь! Ты же знаешь, что это для меня значило! Бабушка Анна вырастила меня! Это всё, что от неё осталось — этот графин и то вино, к которому она прикоснулась! И теперь… теперь там пустота! Ты вымыла его, тетя Галя.
Женщина с обидой надула губы. Её дочь Лена заглянула на кухню с испуганным лицом.
— Ну, извините за вашу память, — с ледяной обидой произнесла тетя. — Мы приехали с добром. Поздравить, помочь. А вы на нас с криками, из-за какого-то прокисшего вина. Неблагодарные. Не виновата я, что у вас какие-то странные, нездоровые традиции. Нормальные люди наводят порядок, а не святыни из скоропортящихся продуктов делают.
— Ты разбудила нас в восемь утра первого января, когда мы только-только уснули! Вломилась без спроса, включила на полную громкость телевизор, устроила тут уборку без моего разрешения и вылила самое дорогое, что у меня было! Это бестактность, тетя! Чудовищная, деревянная бестактность! — Ира горько засмеялась.
— Галя, может, хватит? — неуверенно пробурчал из гостиной дядя Миша.
— Нет, Миша, не хватит! — тетя сорвала с себя передник и швырнула его на стул. — Я больше не желаю здесь находиться. Собираемся! Едем туда, где оценят наше внимание и нашу помощь. А вы… — она бросила на Иру и Максима взгляд, полный праведного гнева, — вы оставайтесь со своей пустой посудой и своей пустой жизнью. С новым годом!
Она тяжело задышала, вышла из кухни, стала грузно и демонстративно одеваться в прихожей. Лена, смущённая, попыталась что-то сказать:
— Ир, прости, мы не знали…
Но тетя Галя её перебила:
— Молчи! Они сами не знают, что творят. Хранить отраву двенадцать лет…
Минуту спустя дверь с сильным, но не громким хлопком закрылась. Грохот "Голубого огонька" стих.
В квартире воцарилась звенящая, болезненная тишина, которую теперь не нарушал даже запах елки — его перебивал запах одеколона дяди Миши и тётиного нафталина.
Ира стояла посреди кухни, глядя на пустой сверкающий хрустальный графин. Максим подошёл к ней и обнял.
— Всё, — прошептала она. — Теперь он просто красивый предмет. Душа из него ушла. Её вымыли ершиком и смыли в канализацию.
— Душа не в графине, Ир, — тихо сказал Максим. — Она в нас и в наших воспоминаниях.
— Но ритуал… Наша ниточка… Она же порвалась. В восемь утра первого января...
Ирина подошла к раковине и провела пальцем по едва заметному розоватому следу. След легко стёрся. Ничего не осталось.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала она, уже без слёз, с какой-то пустой усталостью. — Что она искренне считает себя правой. Что она "помогла". И теперь на всех семейных сборищах мы будем "неблагодарными выродками, которые из-за бутылки прокисшего вина обидели родню, пришедшую с добром". Это станет новой семейной легендой. А про бабушку Анну… про бабушку Анну все забудут, кроме нас.
Она взяла графин с подноса. Он был невероятно легким. Ирина подошла к серванту, к тому самому месту, где он стоял все эти годы, и поставила его обратно.
— Что будем делать? — спросил Максим.
— Ляжем спать, — ответила Ира. — Если, конечно, снова не придут "помогать". А вечером… вечером откроем что-нибудь новое и выпьем за бабушку. Потому что традиция… она, оказывается, очень хрупкая.
Они вернулись в спальню, повалились на кровать, но сон не шёл. Супруги лежали, глядя в потолок и слушая редкие сигналы машин за окном.
В ушах ещё стоял звон хрусталя под струёй воды и бодрый голос тёти Гали:
— Я же знаю, как надо!
Больше родня не общалась. Лишь изредка, встречаясь на общих семейных праздниках, они обменивались незаметными кивками головы.