Вечер пятницы должен был стать началом маленькой, но такой выстраданной сказки. Я, Алина, уже неделю ходила с улыбкой, а сегодня с самого утра перебирала вещи на балконе. Два купальника, соломенная шляпа, которую купила спонтанно и прятала от самой себя, словно подарок. Через три дня самолет должен был унести нас с Сергеем к синему морю, к другому воздуху, к тому самому «наконец-то».
На кухне пахло моими фирменными пряными печеньями — собиралась упаковать их в дорогу. В колонке тихо играла легкая музыка. Я ловила себя на том, что просто стою у окна и смотрю, как зажигаются огни в нашем спальном районе, и мне было тепло. Мы с Сергеем оба выгорели на работе за этот год, много ругались из-за пустяков, и этот отпуск был для меня точкой перезагрузки, шансом все вспомнить.
Ключ повернулся в замке ровно в девять, как он и обещал. «Сережа, привет! Я тут уже всё, осталось чемодан дособирать!» — крикнула я из комнаты, дорисовывая в блокноте смешного осьминога — список дел был выполнен, остались только картинки.
В ответ — гулкая тишина. Потом тяжелые шаги по коридору. Я вышла навстречу, улыбка еще не слетела с лица.
Сергей стоял в дверном проеме, не снимая куртку. Лицо у него было странное, застывшее, будто он всю дорогу репетировал речь.
—Привет, — отрывисто бросил он. Взгляд скользнул мимо меня, уставился куда-то в район холодильника.
—Что-то случилось? — тревога кольнула меня под ложечкой.
—Отпуск отменяется, — выпалил он, наконец смотря на меня. Глаза были пустые, казенные. — Поедешь к маме в деревню. Ей там помощь срочно нужна, откладывать нельзя.
Слова прозвучали как скрип ножа по тарелке. Мозг отказался их складывать в смысл.
—Ты… что? — я рассмеялась нервно, думая, что это неудачная шутка. — Как отменяется? Билеты, отель… Что с мамой?
—Ничего страшного. Но помощь нужна. Я уже все решил. Билеты на море сдам. На эти деньги куплю тебе билет на автобус до Рябинки и что-то маме на обустройство. Ты недели на две съездишь, поможешь.
Он говорил ровным, административным тоном, как будто ставил подчиненную перед фактом командировки.
Внутри у меня все оборвалось и упало в бездонную,холодную яму. Потом из этой ямы хлынула лава.
—Ты С УМА СОШЕЛ?! — мой крик прозвучал хрипло и неожиданно громко. — Как решил? КАК ТЫ МОГ РЕШИТЬ ЭТО БЕЗ МЕНЯ? Мы ГОД этого ждали, Сергей! ГОД! Я на этой работе с ума сходила, чтобы получить эти две недели! Это был НАШ отпуск!
— Алина, успокойся. Не устраивай истерику, — он снял куртку, аккуратно повесил, отвернулся. Это спокойствие добивало меня больше всего. — Речь о маме. Ей одной тяжело. Она родная кровь. А ты про какой-то курорт.
— Не «какой-то курорт»! — я встала между ним и дверью в комнату, загораживая тот самый балкон с полуупакованными чемоданами. — Это была наша с тобой договоренность. Наш план. А ты в последний момент просто взял и перечеркнул его одной фразой? И даже не посоветовался? Мама, говоришь? А что случилось-то конкретно? Сломалась? Заболела?
Он помялся, потупил взгляд.
—Нет… не заболела. Но помощь нужна. Там по хозяйству всё… Она не справляется. И потом, — он поднял на меня взгляд, и в нем впервые мелькнуло что-то жесткое, — ты все равно вечно на солнце лежать собиралась. А тут и на свежем воздухе поработаешь, пользу принесешь. Нельзя думать только о себе.
Удар был ниже пояса. От «пользы» и «свежего воздуха» меня затрясло.
—То есть, я, значит, эгоистка? — выдавила я, чувствуя, как подступают горькие, ядовитые слезы. — А ты кто? Герой-сын, который отправляет жену отбывать повинность вместо того, чтобы самому поехать и помочь? Или нанять кого-то? Нет, надо обязательно мою жизнь сломать!
—Хватит драматизировать! — рявкнул он, и его терпение лопнуло. — Решение принято. В понедельник ты едешь в Рябинку. Точка. Билеты я уже сдаю.
Он попытался пройти мимо меня в комнату, к компьютеру. Я не отступила.
—Нет. Не точка. Я не поеду. Это мой отпуск. Я его заслужила. И я на него поеду. Одна, если надо.
—Не поедешь одна, — его голос стал тихим и опасным. — Наши деньги общие. А отпуск — это общая трата. Если я говорю, что сейчас приоритет — помощь маме, значит, так и будет. Или ты хочешь сказать, что моя семья тебе не важна?
Он сыграл на самом больном, поставив меня перед чудовищным выбором: либо я стерва, презирающая его родню, либо покорная овца.
—Твоя семья важна, — прошептала я, глотая ком в горле. — А я разве не твоя семья? Наши с тобой планы разве не важны?
Он ничего не ответил. Прошел в комнату, грузно уселся перед монитором. Щелчок мышкой — и он на сайте авиакомпании. Звук клавиатуры резал слух.
Я стояла в коридоре, прислонившись к косяку, и смотрела на его спину. На спину человека, который только что одним предложением отменил не только отпуск. Отменил что-то гораздо более важное. Доверие. Ощущение, что мы — команда.
С экрана ноутбука, на фоне которого он сидел, весело подмигивал мне нарисованный осьминог. Глупый, беспечный, ненужный.
— Хорошо, — сказала я так тихо, что он, наверное, не услышал.
Но это не было капитуляцией.Это была констатация. Констатация войны.
Автобус высадил меня на пыльной обочине у покосившегося указателя «Рябинка». Вместо морского бриза — густой, сладковатый запах навоза и скошенной травы. Вместо чемодана на колесиках — тяжелая спортивная сумка, набитая старой рабочей одеждой, которую Сергей скомандовал взять «для хозяйства».
До дома свекрови нужно было идти полкилометра по грунтовке. Пыль прилипала к балеткам. Я шла, глядя под ноги, и пыталась загнать внутрь клубок обид и гнева. Нужно было держать лицо. Хотя бы сначала.
Дом Людмилы Петровны, кирпичный, некогда крепкий, теперь выглядел облезлым. Огород, однако, был выметен до стерильности, грядки стояли ровными солдатскими рядами. Помощь «срочно нужна» — но все вокруг кричало о тотальном контроле и порядке.
Я постучала в калитку, вошла во двор. Из-за угла дома появилась свекровь. В том же клетчатом халате, в тех же стоптанных тапочках. Лицо не выражало ни радости, ни удивления.
— Приехала, — констатировала она, оценивающе окинув меня взглядом с ног до головы, задержавшись на светлых льняных брюках. — Через дорогу, значит, собралась?
— Здравствуйте, Людмила Петровна, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Сережа сказал, вам срочно помощь нужна.
— Срочно, не срочно... Раз приехала, значит, нужна, — буркнула она и повернулась к дому. — Иди, сумку брось в сенях. На кухне поешь. А потом дела найдутся.
В сенях пахло сыростью и картошкой. Я поставила сумку на старую лавку. Из комнаты донесся голос, резкий и знакомый:
— Кого это принесло? Неужто наша городская фея пожаловала?
На пороге кухни стояла тетя Таня, сестра Сергея. В ярком домашнем халате, с чашкой в руке. Ее ухмылка растянулась от уха до уха.
— Здравствуйте, тетя Таня, — сказала я, чувствуя, как спина сама собой выпрямляется.
— О, какие церемонии! — фыркнула она, отхлебывая чай. — Здравствуйте, да пожалуйста. Иди, садись, отдышись с дороги-то. Наверное, с непривычки-то замучилась. У нас тут не такси, не метро.
Я промолчала, прошла на кухню. На столе стояла тарелка с холодной картошкой в мундире и два огурца. Никаких «приехала, накормлю».
Людмила Петровна вошла следом, села напротив.
— Ну, как Сережа? Не перетруждается? — спросила она, не глядя на меня, чистя ножом картофелину.
— Нормально. Работает.
— Работает... Он у меня золотой, — вздохнула она, и в ее голосе зазвенела привычная нота жертвенности. — Тяжело ему, одному за всех тащить. Некогда ему отдохнуть-то. А тут еще и отпуск... Некоторые бы подумали о нем, а не о себе.
Я взяла вилку, сжала ее так, что костяшки побелели.
— Это наш общий отпуск. Мы планировали его вместе.
— Планировали... — Тетя Таня, стоявшая в дверном проеме, фыркнула. — Море, пляжики. А про старость мамы кто думал? Она тут одна, у нее спина болит, огород полоть некому. А вы — планируете. Удобно.
Я подняла на нее глаза.
— А вы, тетя Таня, живете в тридцати километрах. Чем помогаете?
На кухне повисла напряженная тишина. Людмила Петровна бросила на меня колкий взгляд. Тетя Таня покраснела.
— У меня свои заботы! Дети, внук... Я не то что некоторые, бездетные-то, свободные как птица, — выпалила она.
Удар пришелся точно в цель. Я отставила тарелку, аппетит пропал напрочь.
— Так какая, собственно, срочная работа, Людмила Петровна? — спросила я, переводя разговор в практическую плоскость. — Что нужно сделать?
Свекровь переглянулась с дочерью.
— Забор покрасить нужно. С западной стороны совсем облез. Краска в сарае есть. И по огороду — прополоть грядки с морковью да луком. А то сорняк затянул. И... еще одна просьбочка есть.
Она помолчала, выжидая.
— Какая?
— У соседа нашего, у Василия Никитича, корова. А он к сыну в город уехал на недельку. Так он просил, чтобы мы за Буренкой приглядели. Подоить утром и вечером, напоить, в стойло загнать. Я-то с поясницей, не нагнусь, а Тане не по пути каждый день ездить... Вот ты и приглядишь.
Я смотрела на нее, не веря своим ушам. Меня, горожанку, которая видела корову только по телевизору, посылали доить чужое животное. Это был уже не просто наезд. Это была проверка на прочность. Унижение под видом «помощи».
— Я... я не умею доить корову, — честно сказала я.
— Ничего, научишься! — весело встряла тетя Таня. — Все когда-то в первый раз. Главное — желание помочь. Или его нет?
Людмила Петровна смотрела на меня испытующе. Отказ означал бы, что я окончательно «не вписываюсь», эгоистка и бездельница.
— Хорошо, — сказала я снова это слово, ледяное и тяжелое. — Покажите, где что. И как.
— Вот и славно! — свекровь вдруг оживилась. — Рабочую одежду привезла? А то в твоих штанишках жалко... Там в сарае грязно может быть.
— Привезла, — кивнула я.
— Тогда переодевайся да начинай. Завтрак — дело наживное. Сначала делом займись, потом поешь.
Я вышла в сени, к своей сумке. Из-за приоткрытой двери кухни доносился приглушенный шепот:
— Видала, нос задрала? «Не умею»... Научится, милая, научится. У нас тут не на курорте...
Я взяла первую попавшуюся пару старых треников и потрепанную футболку Сергея. Ткань пахла городом, стиральным порошком и чем-то безвозвратно ушедшим. Переодеваясь в темных, пропахших мышами сенях, я поняла одну простую вещь.
Это не помощь. Это ссылка. И мне предстоит выяснить, за что.
Неделя в Рябинке растянулась в бесконечную, изматывающую пытку. Мои руки, привыкшие к клавиатуре и сенсорному экрану, покрылись мозолями и царапинами. Спина ныла тупой, неумолимой болью. Я научилась доить корову — неуклюже, под насмешливые подсказки тети Тани, которая «случайно» заглядывала как раз к моменту дойки. Я покрасила забор, вымазавшись в краске так, что отстирать ее было невозможно. Я прополола грядки под палящим солнцем, пока в глазах не стояли зеленые круги от сорной травы.
Но самым тяжелым было не это. Тяжелее была атмосфера тихого, повседневного унижения. Еду мне оставляли в стороне, самая простая и грубая: картошка, макароны, соленые огурцы. При этом на столе для свекрови и «забежавшей в гости» Тани всегда стояло что-то получше: котлета, свежий салат, магазинное печенье к чаю. Разговоры при мне вели так, будто меня нет, или обрывали на полуслове, стоило я входить в комнату.
— Сереже новую куртку надо, он в той старой совсем... — как-то за обедом начала Людмила Петровна, но, встретившись со мной взглядом, резко сменила тему на погоду.
Этот полушепот, эти переглядывания сводили с ума больше, чем открытые издевки. Я чувствовала себя шпионом на враждебной территории, где каждый звук может быть уликой.
И улика нашлась. Совершенно случайно.
В субботу утром Людмила Петровна собралась на сельский рынок. Тетя Таня за ней заехала. Перед уходом свекровь озадачила меня:
— Полы в доме помой, пока мы съездим. Да хорошенько, в углах-то протри. У меня глаза уже не те, грязи не вижу.
Она сказала это с таким видом, будто оказывает мне великую милость, позволяя прикоснуться к святая святых — чистому полу ее дома. Я кивнула молча. Любое действие, любое движение здесь было предлогом для очередной порции упреков. Лучше делать, чем спорить.
Когда звук старой «Лады» тети Тани затих за околицей, я вздохнула с облегчением. Тишина в доме, пусть и ненадолго, была благословением. Я набрала в таз теплой воды, взяла тряпку и принялась за работу.
Мыла методично, от порога к центру комнаты, сдвигая стулья, протирая плинтусы. Под обычным обеденным столом, придвинутым к стене, был коврик. Когда я сдвинула стол, чтобы протереть пол под ним, из-под края коврика выглянул уголок смятой бумаги.
Я чуть не выбросила его вместе с мусором, но что-то остановило. Бумага была слишком белой, глянцевой для простой деревенской макулатуры. Я подняла ее, разгладила на колене.
Это был чек из банка. Чек-ордер на перевод денежных средств. Сохраненная копия для отправителя.
Время на нем было — три недели назад. Сумма заставила у меня перехватить дыхание: 87 400 рублей.
Имя отправителя было скрыто звездочками, но номер счета... Я присмотрелась. Последние четыре цифры совпадали с номером нашего с Сергеем общего счета, того, на который мы откладывали «на черный день и на отпуск». Я знала эти цифры наизусть.
Получателем была Людмила Петровна Иванова.
Назначение платежа: «Ремонт крыши. Материалы».
Я сидела на холодном полу, сжав в руке этот хрустящий листок, и мир вокруг медленно перевернулся. Все встало на свои места с леденящей душу четкостью.
Примерно месяц назад Сергей действительно завел разговор о том, что маме срочно нужны деньги на ремонт крыши, она, мол, протекает, весенние дожди намочили все. Сумму он назвал чуть меньшую, около восьмидесяти тысяч. Я тогда устала с работы, согласилась автоматически: «Конечно, поможем, если надо». Я думала, это будет пять-десять тысяч. Он сказал, что сам все оформит.
И оформил. Снял с нашего общего счета практически все, что мы отложили на отпуск. И отправил матери.
А крыша... Я вышла на улицу, запрокинула голову. Старая шиферная крыша свесила надо мной свои серые, заросшие мхом волны. Ни одной свежей заплаты. Ни одного нового листа. Ни следов ремонта.
Значит, не было никакого ремонта. Деньги ушли на что-то другое. А мой срочный приезд, эти каторжные работы, это издевательское «помоги маме»... Это было что? Оплата? Искупление? Чтобы я, ничего не подозревая, отработала эти деньги своим трудом?
Голова гудела. Но одна мысль пробивалась сквозь шум, ясная и острая как лезвие: Сергей знал. Он знал, что ремонта не было. Он солгал мне. Он снял наши общие деньги под ложным предлогом. И теперь заставлял меня отбывать повинность за его ложь.
В ушах зазвенела тишина, а в ней — вчерашний обрывок разговора, который я случайно подслушала, когда свекровь говорила по телефону в соседней комнате:
«Получила, получила, все в порядке... Нет, он не знает. Только ты молчи... Да она тут у меня, отрабатывает...»
Я тогда не придала значения. Считала, что речь идет о какой-то мелкой сделке, огородной продукции. Теперь эти слова обрели зловещий смысл.
«Он не знает». Это про Сергея? Или про кого-то еще? «Отрабатывает». Так вот оно что.
Я аккуратно сложила чек, спрятала его в самый потайной карман своей сумки. Руки тряслись, но внутри вдруг стало холодно и спокойно. Паника сменилась леденящей ясностью.
Это была не просто жадность. Это был продуманный план. И я оказалась в самом его центре, в роли бесплатной рабыни и посмешища.
Но теперь у меня в руках была карта. Маленький, хрустящий козырь. Первая ниточка, потянув за которую, можно было начать распутывать весь этот клубок лжи.
Я дополосала тряпку, вылила воду. Мое лицо в тусклом зеркале в прихожей было бледным, но глаза горели сухим, жестким огнем. Обида и растерянность отступили. Их место заняло нечто новое — холодная, беспощадная решимость.
Вернутся с рынка. Будут смеяться, давать новые задания. Пусть. Теперь это была игра. И я только что узнала ее первые правила.
Чек ждал в глубине сумки, словно взведенная бомба. Я прожила с этим знанием еще один день, но теперь каждое слово, каждый взгляд в доме свекрови виделся мне в ином свете. Их шепоты, их полуулыбки — не просто издевательство, а часть спектакля, где я играла роль простака.
Сильнее всего грызла мысль о Сергее. Он — соавтор этого плана? Или его тоже обвели вокруг пальца? Ответ был мне нужен как воздух. Но говорить при свекрови было нельзя. Она, как страж, постоянно находилась в поле зрения.
Улучить момент удалось только вечером следующего дня. Людмила Петровна, посмотрев очередную мелодраму, рано ушла в свою комнату — «поясницу беречь». В доме воцарилась редкая, ненадежная тишина.
Я взяла телефон и выскользнула на крыльцо. Ночь была теплой, пахло полынью и влажной землей. Далеко-далеко лаяла собака. Я сделала глубокий вдох и набрала номер.
Он взял трубку не сразу.
—Алло? — его голос прозвучал устало, отстраненно.
—Сергей, это я.
Пауза. Потом фоновый шум приглушился — он, видимо, вышел куда-то.
—Ну, привет. Как дела там? Помогаешь маме?
В его тоне не было ни капли тепла или раскаяния. Обычный дежурный вопрос.
—О, я очень помогаю, — сказала я, и мой голос прозвучал непривычно ровно. — Забор покрасила. Грядки прополола. Даже корову научилась доить. Представляешь?
Он фыркнул, не уловив яда в моих словах.
—Молодец. Видишь, а говорила — не умеешь. Чего жаловаться-то звонишь? Устала?
— Не жаловаться, — медленно проговорила я, впиваясь взглядом в темноту огорода. — Хочу прояснить один момент. Помнишь, ты переводил маме деньги на ремонт крыши?
Пауза затянулась. Я слышала его дыхание в трубке.
—Ну... помню. Причем тут это?
—А притом, Сергей, что крыша цела. Старая, мшистая, но целая. Ни одного свежего гвоздя. Ни одной заплаты.
На том конце провода воцарилась мертвая тишина. Потом он сглотнул.
—Ты чего придумываешь? Может, она еще не начала ремонт? Материалы закупила и ждет...
—Материалы? — я не сдержала короткого, сухого смешка. — Сергей, я тут неделю. Я в каждом углу этого дома была. Ни мешков с цементом, ни рубероида, ни шифера тут нет. Ничего. Куда же тогда ушли наши восемьдесят семь тысяч четыреста рублей?
Я намеренно назвала точную сумму. Эффект был мгновенным.
—Откуда ты... — он начал и запнулся. Голос его стал жестче, оборонительным. — Ты что, лазила, вынюхивала? Маме покоя не даешь даже там?!
—Я нашла чек, Сергей. Банковский чек. Он валялся на полу. Так что не надо про «лазила». Деньги с нашего общего счета ушли твоей матери. Назначение платежа — ремонт крыши. Но ремонта нет. Где деньги?
Теперь в его тишине чувствовалась паника.
—Алина, хватит! — он рявкнул в трубку, но в этом крике не было силы, была лишь попытка задавить вопрос грубостью. — Не твое дело! Это мои деньги, я заработал! Я решил помочь матери, и все! А ты вместо благодарности...
—ТВОИ деньги? — перебила я его, и голос мой наконец сорвался, прорвав ледяную плотину. В нем зазвенели все накопленные за неделю боль, унижение и предательство. — Это НАШИ деньги! Мы их вместе откладывали! Я тоже вкладывалась! И ты распорядился ими БЕЗ МОЕГО СОГЛАСИЯ, солгав мне о причине! Это называется... — я искала нужное юридическое слово, вертящееся на языке, — самоуправство! Или растрата! А меня ты сюда отправил, чтобы я, как дура, отрабатывала твою ложь? Чтобы загладила вину за то, что посмела хотеть в отпуск?
— Замолчи! Ты ничего не понимаешь! — его крик стал истеричным. — Там сложная ситуация! Маме действительно нужны были деньги! Надо было срочно!
—На что? — впилась я. — Говори прямо. На что? На что были нужны мои отпускные деньги так срочно, что пришлось меня сюда ссылать под предлогом помощи по хозяйству?
Он молчал. Это молчание было красноречивее любых слов. Он знал. Он точно знал, на что.
—Ты в сговоре с ними, — сказала я не спрашивая, а констатируя. Холод заползал внутрь, вытесняя последние остатки тепла. — Они тебя попросили, а ты, недолго думая, решил проблему за мой счет. И за счет нашего доверия.
— Да нет никакого сговора! — выкрикнул он, но уже без веры. — Просто... просто так получилось. Не надо все драматизировать! Сиди там, помоги маме, и все утрясется. Не позорь меня.
«Не позорь меня». Это было последней каплей.
—Я тебя позорлю? — прошептала я. — Ты украл у нас обоих отпуск. Ты украл у нас деньги. Ты солгал мне в лицо. И это я позорю тебя? Знаешь что, Сергей? Я не собираюсь «сидеть и помогать». Ты хочешь помочь матери — приезжай сам. Доить ее корову.
Я уже собиралась положить трубку, как он дрогнувшим голосом проговорил:
—Стой... Ладно. Хорошо. Я... я приеду в выходные. В воскресенье. Мы... мы все обсудим. Спокойно. Не делай глупостей.
В его голосе звучала неподдельная тревога. Не за меня. За то, что план дает трещину. Что тихая, покорная Алина начала задавать неудобные вопросы.
—Приезжай, — без интонации ответила я. — Мы действительно обсудим. Много чего.
Я отключила вызов. Руки дрожали, но внутри было пусто и холодно. Его обещание приехать и «все обсудить» не вселяло никакой надежды. Оно звучало как попытка взять ситуацию под контроль, усмирить меня.
Я стояла на крыльце, глядя на темные очертания сарая, где меня каждое утро встречало недовольное мычание Буренки. И вдруг заметила легкое движение в тени у угла дома. Шторы на кухне дрогнули и замерли.
Кто-то стоял у окна. Кто-то слушал.
Скорее всего, тетя Таня, которая «забежала на минуту» перед сном. Или сама свекровь, которая не так крепко спала, как хотела показать.
Неважно. Пусть слышали. Пусть знали, что игра усложнилась. Теперь в ней появился еще один игрок — разъяренный, обманутый муж. А у меня в кармане лежал туз.
Я медленно поднялась и вошла в дом. В прихожей было пусто, но из-за двери комнаты свекрови доносилось преувеличенно громкое, ровное похрапывание.
Спектакль продолжался. Но моя роль в нем резко изменилась. Из статиста я превращалась в режиссера. И в воскресенье должен был состояться первый акт.
Ожидание воскресенья тянулось, как смола. Каждое утро я вставала под испытующим, едким взглядом свекрови. Тетя Таня теперь появлялась каждый день, будто дежурила. Разговоры стали еще более вычурными и неискренними.
— Ой, Алина, чайку хочешь? Я, правда, заварку крепкую люблю, ты, наверное, не сможешь, — говорила Таня, наливая себе густую, темную жидкость, а мне ставя чашку с водой цвета соломы.
—Спасибо, — отвечала я ровно, принимая чашку. Я больше не спорила. Я копила силы.
Они чувствовали перемену во мне, но не понимали ее природы. Думали, что я сломалась, покорилась. Это было на руку.
Сергей приехал в воскресенье ближе к обеду. Не на нашей машине, а на какой-то старой «Тойоте», взятой, как я потом узнала, у друга. Он вышел из машины усталый, помятый, избегая смотреть мне в глаза. Обнял мать, кивнул сестре. Ко мне подошел в последнюю очередь, неуверенно прикоснулся к плечу.
— Ну, как ты? — пробормотал он.
—Живая, — ответила я, отступая на шаг от его прикосновения.
Обед прошел в гнетущем молчании. Людмила Петровна хлопотала, накладывая сыну самые лучшие куски. Тетя Таня болтала о каких-то пустяках. Сергей ел, уткнувшись в тарелку. Я сидела и ждала. Ждала, когда начнется то самое «обсуждение».
Оно началось, когда тетя Таня стала собирать со стола тарелки.
—Так, — сказала Людмила Петровна, вытирая руки об фартук. — Давайте-ка по-семейному поговорим. За столом, что ли, останемся.
Это прозвучало как команда. Мы переместились в гостиную. Я села в кресло у окна, заняв позицию несколько в стороне. Они устроились на диване напротив: мать в центре, Сергей слева, Таня справа. Три против одного. Семейный трибунал.
Людмила Петровна начала, сложив руки на коленях.
—Вот собрались. Сын приехал, невестка тут. Я знаю, у вас там недопонимание вышло. Надо проговорить.
—Какое недопонимание? — спокойно спросила я. — Я нашла чек на перевод 87 тысяч с нашего с Сергеем счета на ваш, Людмила Петровна. Деньги были предназначены на ремонт крыши. Ремонта нет. Где деньги?
Я выложила козырь сразу, без предисловий. На диване все замерли. Сергей покраснел и опустил глаза. Тетя Таня нахмурилась.
— Вот видишь, Сережа! — взорвалась свекровь, но не на меня, а на сына. — Я же говорила! Нечего было при ней бумажки раскидывать! Теперь докапывается, скандал устраивает!
—Я не устраиваю скандал, — парировала я. — Я задаю вопрос. Вопрос, на который имею полное право. Это были общие деньги.
— Общие! — фыркнула тетя Таня, откинувшись на спинку дивана. — Какие общие, когда муж зарабатывает? Он и решает, куда тратить. А она сразу — «общие». Удобно.
—Я тоже работаю, тетя Таня, — напомнила я. — Или вы считаете, что мой вклад в семейный бюджет — это мелочь, которой можно пренебречь?
—Ну вот, понесла! — Людмила Петровна ударила ладонью по коленке. — Всегда ты такая! Конфликтная! Сереже и без тебя тяжело, а ты ему нервы треплешь из-за каких-то денег!
Я перевела взгляд на Сергея. Он сидел, сгорбившись, молчал. Не защищал. Не вступался. Просто сидел.
— Сергей, — обратилась я прямо к нему. — Ты перевел деньги матери. Зачем?
Он вздрогнул,помялся.
—Маме... нужно было. Срочно.
—На что? — не отступала я.
Наступила тягостная пауза. Ее прервала тетя Таня. Она выпрямилась, и ее лицо исказила гримаса смеси злости и высокомерия.
—На что, на что... На меня! Поняла? На меня нужны были! У меня кредит был, просрочка! Приставы уже письма шли! А зарплата у меня маленькая, детей кормить надо! Мне брать больше не у кого было! Так понятнее?
Она выпалила это с таким вызовом, будто объявляла о своей победе. Как будто ее долги — это наша общая семейная гордость.
В комнате воцарилась тишина. Я смотрела то на разгневанное лицо Тани, то на смущенное — свекрови, то на побелевшее — Сергея. И медленно, очень медленно, все пазлы встали на свои места.
— Понятно, — сказала я тихо. — Ты, тетя Таня, задолжала. И вместо того, чтобы разобраться со своими проблемами самой, ты пришла к матери. Мать, не имея денег, пришла к сыну. А сын... — я посмотрела на Сергея, — сын не нашел ничего лучше, чем снять наши с ним отпускные деньги под ложным предлогом. И чтобы я не задавала вопросов, меня срочно отправили сюда. «Отрабатывать». Не помощь по хозяйству. Отрабатывать. Как крепостная. Чтобы я, своим трудом, загладила «грех» того, что эти деньги ушли не на наш отдых, а на покрытие ваших долгов. Так?
Мое изложение было настолько точным, что даже Людмила Петровна на мгновение потеряла дар речи. Потом она оправилась.
—Ну и что такого? Семьей же живем! — заверещала она. — Родная сестра в беде! А вы на море! Стыдно должно быть! Сережа правильно сделал, что не дал вам разбазаривать деньги на пустое! А ты вместо благодарности, что в семью принята, что о тебе заботятся...
—Какая забота?! — мой голос наконец сорвался, прорвав плотину ледяного спокойствия. — Это не забота! Это воровство! И ложь! Вы все втроем меня обманули! Сергей, — я снова повернулась к нему, и теперь в моем голосе звучали боль и презрение, — ты слышишь? «Стыдно должно быть». Не им, которые в долгах как в шелках и лезут в чужой карман. А нам с тобой, что хотели отдохнуть. Ты это принимаешь?
Все взгляды устремились на него. Он был бледен, на лбу выступил пот. Он разрывался между матерью, сестрой и женой. И было видно, кого он считает большей угрозой, большим давлением.
—Алина... — начал он хрипло. — Ну они же родные... Уступим, ладно? Сестре поможем — она потом отдаст... А маме... маме спокойней будет. Мы как-нибудь еще отдохнем...
В его словах не было ни капли убежденности. Была лишь трусливая надежда, что я сдамся, уступлю, проглочу обиду, и все «устаканится».
Я смотрела на этого человека, с которым делила жизнь, дом, планы. И видела не мужчину, не партнера. Видела мальчика, который до сих пор боится маминого гнева больше, чем потери жены. Который готов принести меня в жертву ради мнимого семейного спокойствия.
Внутри что-то окончательно сломалось и застыло. Боль ушла. Осталась только пустота и хрустальная ясность.
Я медленно поднялась с кресла.
—Хорошо, — сказала я тем же ледяным тоном, что и в первый вечер в городе. — Теперь все понятно. Вы — родные. Вы помогаете друг другу. Замечательно.
Я повернулась и пошла в сени, к своей сумке.
—Куда это ты? — испуганно крикнула Людмила Петровна.
—Уезжаю, — ответила я, не оборачиваясь, начиная складывать вещи в сумку.
—Как уезжаешь? А кто мне корову доить будет? А грядки? — в ее голосе прозвучала не обида, а чистой воды прагматичная злоба. Ее бесплатной рабочей силы лишали.
—Пусть Сергей доит, — сказала я, застегивая сумку. Я вышла в центр комнаты, взглянула на мужа. Он смотрел на меня растерянно, не в силах пошевелиться. — Или пусть твоя родная сестра, которой ты так легко отдал наш отпуск, тебе поможет. Родные же. Вы разбирайтесь сами.
Я взяла сумку, накинула куртку.
—Алина, подожди! — наконец сорвался с места Сергей, но в его движении не было решимости, лишь паника.
—Все уже сказано, Сергей. Ты сделал свой выбор. Поздравляю. У тебя замечательная, сплоченная семья. Береги ее.
И я вышла из дома, хлопнув дверью. Сзади раздались крики, споры, но я не оглядывалась. Я шла по той самой грунтовке к остановке, и странное чувство свободы, горькой и одинокой, начало наполнять мою опустошенную грудь. Первый акт закончился.
Автобус трясся по разбитой дороге, увозя меня прочь от Рябинки. За окном мелькали унылые поля, покосившиеся заборы, такие же, как у свекрови. Но теперь этот пейзаж не вызывал ничего, кроме равнодушия. Я смотрела на него, и мысли в голове выстраивались в четкий, холодный алгоритм действий. Эмоции кончились. Остался только расчет.
В городе я приехала не домой, а к своей подруге Кате. Нашла ключ под ковриком, как мы договаривались в экстренных случаях, и зашла в пустую квартиру. Тишина, чистота, запах кофе и свежего белья. Я стояла посреди гостевой комнаты и впервые за долгое время дышала полной грудью. Здесь меня не осуждали, не унижали, не ждали работы. Здесь было безопасно.
Первым делом я приняла долгий, почти сдирающий кожу душ, смывая с себя запах коровника, деревенской пыли и чужого дома. Надела свои, чистые, мягкие вещи. Затем села за ноутбук Кати и составила список.
1. Юрист.
2. Доказательства.
3. План коммуникации.
На следующий день, отпросившись на работе (благо, отпуск формально еще не начался), я отправилась к юристу, которого нашла по рекомендациям. Мария Игоревна, женщина лет сорока с умными, внимательными глазами, выслушала меня, не перебивая. Я изложила все: перевод денег с общего счета мужем без моего ведома под ложным предлогом, последующий мой принудительный труд, признание родственницы в том, что деньги пошли на погашение ее личного кредита.
— Предоставьте мне, пожалуйста, все доказательства, которые у вас есть, — попросила Мария Игоревна, когда я закончила. — Скриншоты переписки, если есть. Копии чеков. Записи разговоров.
— Записей нет, — честно сказала я. — Но есть чек. И есть свидетели в деревне, которые могут подтвердить, что ремонта крыши не было, и что я там находилась в качестве рабочей силы. Соседка, Нина Семеновна, она ко мне хорошо относилась, несколько раз говорила, что жалеет меня. Она может подтвердить многое.
— Хорошо. Что вы хотите в итоге? — спросила юрист.
Я задумалась на секунду. Я хотела, чтобы им всем было больно. Чтобы они поняли. Но это было эмоцией.
—Я хочу вернуть деньги, — сказала я четко. — Все 87 400 рублей. Это были общие средства, потраченные без моего согласия на личные нужды третьего лица. И я хочу, чтобы это было оформлено официально, с признанием долга. Чтобы в будущем они не могли сказать, что это была «помощь семье» и все забыли.
Мария Игоревна кивнула.
—Мы можем начать с досудебной претензии. Официального требования о возврате средств. Поскольку сумма была переведена свекрови, а потрачена на нужды ее дочери, мы можем выстроить цепочку и требовать возврата с той, кто фактически получил выгоду, то есть с сестры мужа. Это будет давление. У нее есть официальное место работы?
— Да, она бухгалтер в небольшой фирме.
— Отлично. Узнайте точные реквизиты. Претензию мы направим ей по месту работы заказным письмом с уведомлением. Часто одного такого шага достаточно. Никто не любит, когда финансовые вопросы приходят на работу.
Мы обсудили детали, формулировки. Мария Игоревна объяснила мне про понятие «общее имущество супругов» и про то, что распоряжение такими суммами без согласия второго супруга может быть оспорено. Это не уголовщина, но гражданский спор — вполне.
Выйдя от нее, я чувствовала не радость, а сосредоточенность. Я была солдатом, получившим карту и план наступления.
Следующим шагом стала поездка в деревню. На этот раз на такси. Я не собиралась входить в дом. Я приехала рано утром и направилась прямиком к домику соседки Нины Семеновны, милой, одинокой пенсионерки, которая пару раз приносила мне пирожков и качала головой, глядя, как я таскаю ведра.
Она очень удивилась, увидев меня.
—Алина, родная! Ты же уехала... Говорили, со скандалом.
—Со скандалом, Нина Семеновна, — подтвердила я. — Мне нужна ваша помощь. Как свидетель.
Я объяснила ситуацию, не вдаваясь в все детали, но достаточно, чтобы было понятно: меня обманули, использовали, и теперь я хочу восстановить справедливость. Я попросила ее просто письменно зафиксировать то, что она видела: что я занималась тяжелым физическим трудом все дни, что ремонта крыши у Людмилы Петровны не проводилось, что Таня часто приезжала и вела себя высокомерно.
— Ох, девонька, да они все тут про тебя говорят, что ты лентяйка да стерва... — вздохнула Нина Семеновна. — А я видела, как ты с ног валилась. Ладно. Напишу. Нехорошо это, милая. Не по-людски.
Она написала простыми, честными словами, поставила дату и подпись. Этого было достаточно.
Вернувшись в город, я собрала весь пакет: фотографию чека, распечатку свидетельских показаний Нины Семеновны, краткое, сухое изложение фактов, подготовленное вместе с юристом. Мария Игоревна оформила это в виде официальной претензии на имя Татьяны Викторовны Ивановой (тети Тани) с требованием в десятидневный срок добровольно вернуть 87 400 рублей, полученные ею путем обмана от своего брата Сергея за счет общих средств его семьи. В противном случае, говорилось в письме, будет подан иск в суд с требованием о взыскании указанной суммы, а также всех судебных издержек и процентов за пользование чужими денежными средствами.
Ключевой фразой, которую добавила юрист и которая, как она сказала, обычно действует безотказно, была: «В случае необходимости взыскания будет обращено на ваше заработное место с направлением соответствующей информации по месту работы».
Я не стала отправлять письмо просто по почте. Я скинула скан этого документа в наш «семейный» чат в Вотсаппе, куда входили я, Сергей, Людмила Петровна и Таня. Чат, который молчал уже несколько месяцев.
И добавила короткий текст:
«Уважаемая Татьяна Викторовна. Направляю вам для ознакомления досудебную претензию. Оригинал направлен заказным письмом по месту вашей работы. Срок для добровольного возврата средств — 10 дней с момента получения. В случае игнорирования последует обращение в суд. Проценты по кредиту, которые вам удалось погасить на наши деньги, будут рассчитаны отдельно. Сергей, советую тебе как можно скорее обратиться к матери за разъяснениями о целях перевода, который ты ей осуществил. Алина».
Я отправила сообщение, поставила телефон на беззвучный режим и отложила его в сторону. Первый залп был сделан.
Теперь нужно было ждать. Но на этот раз я ждала не с тревогой и болью, а с холодным, почти профессиональным интересом. Мне было любопытно, как они попытаются выкрутиться из этого. Как они будут кричать, угрожать, давить. Но правила игры изменились. Теперь они играли по моим. И в моих правилах были статьи Гражданского кодекса и заказные письма на работу.
Тишина в чате длилась ровно сорок семь минут. Потом телефон взорвался.
Первой, как я и предполагала, была тетя Таня. Ее звонок ворвался в тишину комнаты Кати резким, истеричным трезвоном. Я дала ему прозвонить три раза, набрала воздуха и взяла трубку. Не сказала «алло». Просто поднесла ее к уху.
— Ну ты и сука! — в телефонной трубке буквально завизжало. Голос Тани был хриплым от ярости, слова вылетали, спотыкаясь друг о друга. — Что это за бумажки ты посмела слать?! На работу?! Ты с ума сошла, дрянь?!
Я не перебивала. Дала ей выговориться. Слушала, как она задыхается от бешенства.
— Я твои деньги по ветру пустила, да? Родную семью под суд тащишь! Из-за каких-то жалких восьмидесяти тысяч! У меня дети! Ты их на улицу выставить хочешь?! Да я тебя сама в суд за клевету затаскаю!
Она выкрикивала угрозы, оскорбления, пугала меня «связями» и тем, что «все узнают, какая ты стерва». Но сквозь этот гневный шум я слышала отчетливую, звенящую ноту страха. Страха перед бумагой с печатью, перед судом, перед начальником, который получит письмо.
Когда ее поток речи начал захлебываться, я спокойно, почти монотонно сказала:
— Во-первых, не оскорбляйте меня. Разговор записывается. Во-вторых, это не «жалкие» деньги, это сумма, на которую мы с мужем планировали провести отпуск. В-третьих, ваши дети — это ваша ответственность, а не моя. Вы взяли чужие деньги для решения своих проблем. Теперь решайте последствия.
— Я их не брала! — завопила она, мгновенно переключившись. — Мама взяла! К маме и претензии!
—Деньги были переведены на счет Людмилы Петровны, но, по вашему же признанию при свидетелях, потрачены на погашение вашего личного кредита. То есть фактическим получателем и выгодоприобретателем были вы. Юридически это не имеет значения — вы в сговоре. Но суду я представлю ваше же признание, что деньги ушли вам. И показания свидетеля из деревни. Вы хотите, чтобы это все звучало в суде? Или чтобы копия иска легла на стол вашему главному бухгалтеру?
На том конце провода наступила мертвая тишина. Она поняла, что крики не работают. Что она загнана в угол.
— У меня... нет таких денег, — просипела она уже другим, сдавленным голосом.
—Это ваши проблемы, Татьяна Викторовна, — повторила я свою ключевую фразу. — Решение суда будет направлено по месту вашей работы для принудительного удержания из зарплаты. Это займет дольше, но деньги мы вернем. Вместе с судебными расходами. И, как я уже писала, с процентами. Выбор за вами.
Она резко бросила трубку. Я опустила телефон. Рука была сухой, пульс ровным. Никакой дрожи. Только легкое, холодное удовлетворение. Она сломалась. Быстро. Как и большинство хамов, столкнувшись с реальной, а не вымышленной угрозой.
Я поставила чайник, понимая, что сейчас будет второй звонок. И я не ошиблась.
Через двадцать минут, когда вода как раз закипала, на экране засветилось имя: «Сергей». Я вздохнула, выключила плиту и ответила.
— Алло.
—Алина... — его голос звучал сломанно, глухо. Будто он только что пережил катастрофу. — Что ты наделала?
— Я начала процесс возврата украденных у нас денег, — четко ответила я. — Ты видел претензию?
—Видел... Но зачем так? Публично? Всем в чат? На работу Тане?! Это же родственники! Ты же все отношения убила!
В его словах не было даже тени понимания. Только упрек. И бессильная злоба на меня, а не на тех, кто его обманул и втянул в эту авантюру.
— Какие отношения, Сергей? — спросила я беззлобно, с искренним любопытством. — Те, где меня используют как рабыню? Те, где ты врешь мне в глаза? Те, где твоя семья втихаря вытаскивает из нашего общего кармана десятки тысяч? Эти отношения стоило убить. И я не убивала. Они самоуничтожились, когда ты перевел эти деньги.
Он молчал, тяжело дыша в трубку.
—Они... мама в истерике. Говорит, ты ее чуть не до инфаркта довела. Таня рыдает.
—А я, значит, должна радоваться? — спросила я. — После того как они довели меня? После того как ты согласился с тем, что мне «стыдно должно быть» за желание отдохнуть? Прости, но твоя мамина истерика меня больше не трогает. Она — часть проблемы.
— Ладно... ладно, — он прокашлялся. — Я... я все понял. Я был неправ. Я должен был с тобой посоветоваться. Я... прости.
Это «прости» прозвучало не как искреннее раскаяние, а как магическое слово, которое должно было все остановить. Мол, сказал «прости» — теперь давай вернем все как было, отзовешь бумажки, успокоишься.
— Ты просишь прощения за ложь? Или за то, что тебя поймали? — спросила я.
—За все! — взорвался он. — Я признаю ошибку! Но нельзя же так, в лоб! Нужно было мне сказать, мы бы как-то урегулировали...
—Мы урегулировали в воскресенье, Сергей. Ты выбрал их. Помнишь? «Они же родные. Уступим». Ты уступил. За меня. Без моего согласия. Теперь я действую так, как считаю нужным.
Пауза снова затянулась. Я слышала, как он курит на том конце провода.
—И что теперь? — спросил он, наконец, обреченно.
—Теперь есть два варианта, — сказала я деловым тоном. — Первый, который я уже запустила: твоя сестра возвращает деньги под угрозой суда. Второй, который касается лично тебя.
— Какой?
—Ты хочешь как-то исправить то, что сделал? Не на словах. На деле.
— Хочу, — тут же, с надеждой выпалил он.
—Хорошо. Тогда тебе нужно сделать две вещи. Первое: ты официально, письменно, требуешь у своей матери объяснений о целях перевода и возврата денег, поскольку они были истребованы под ложным предлогом. Расписка, что это больше не повторится. Второе: ты подаешь заявление в суд на свою сестру о возврате этих средств, если она сама их не вернет в срок. Чтобы это было официально, от тебя. Чтобы они поняли, что ты не просто «подкаблучник», а мужчина, который несет ответственность за свою семью, которую он же и разрушил.
На том конце провода воцарилась такая тишина, что я подумала, не разъединились ли мы. Потом он прошептал:
— Ты с ума сошла... На маму заявление? На сестру в суд? Да они меня сожрут... Они... они меня не поймут...
Я закрыла глаза. Вот он, момент истины. Последний шанс. И он его снова, уже окончательно, упускал.
— Они тебя не поймут, — повторила я за ним. — А меня ты понимал, когда отменял отпуск? Когда отправлял в деревню? Когда смотрел, как они меня унижают? Понимал?
Он ничего не ответил. Его молчание было красноречивее любых слов. В нем не было готовности идти против своей семьи, против матери. Не было мужества признать свою ошибку публично, перед ними. Была лишь жалкая надежда, что я смирюсь.
— Я так и думала, — тихо сказала я. — Всего хорошего, Сергей.
— Подожди! А что... что с нами? — в его голосе прозвучал почти детский испуг.
—С нами? — я посмотрела в окно, на городские огни, зажигающиеся в сумерках. — Нас больше нет. Ты сделал свой выбор. Не один раз. Теперь живешь с ним.
Я положила трубку. На этот раз навсегда.
В комнате было тихо. Где-то вдали гудели машины. Я налила себе чай, села на подоконник и смотрела на город. Во рту был горьковатый привкус, но на душе — странное, огромное облегчение. Как будто я долго тащила на спине неподъемный груз, и наконец позволила себе его бросить. Груз оказался не из камня, а из папье-маше: крики, упреки, чужие ожидания. И он рассыпался в пыль от одного решительного движения.
Сергей не позвонил больше. Через час в чате появилось короткое сообщение от Тани, отправленное лично мне: «Отзовешь бумагу. Отдам половину сейчас, остальное к концу года».
Я не стала отвечать. Пусть понервничает еще. Пусть побегает в поисках денег. Моя задача была не заставить ее страдать, а вернуть то, что было мое. А эмоционально я уже была свободна. От них всех.
Я взяла свой телефон, открыла браузер. И вместо поиска билетов на море, я начала искать билеты в маленький северный городок на озере, о котором читала когда-то в блоге. Там были деревянные дома, тихие улочки и потрясающие закаты над водой.
Мне больше не нужно было ни от кого отдыхать. Мне нужно было просто пожить. Для себя.
Истеричные звонки и угрозы в чате прекратились через три дня. Видимо, до них дошла простая мысль: закон — не свекровь, на него не наорёшь, и он не примет их правила игры «семья всё спишет».
Первой сдалась тетя Таня. Она прислала в личные сообщения не крик, а скудный, сухой текст: «Заберёшь свои деньги. Встреча у банка в пятницу, в три. Только без твоих бумажек и юристов. Или никак».
Я показала сообщение Марии Игоревне. Та пожала плечами:
—Логично. Боятся бумажного следа, хотят всё наличными и без свидетелей. Риск, конечно. Но если вы возьмёте с собой подругу, будете на людном месте и сразу зачислите деньги на счёт — почему нет? Это самый быстрый вариант. Главное — расписку о получении полной суммы возьмите.
В пятницу в пятнадцать ноль-ноль я стояла у центрального офиса банка. Со мной была Катя — молчаливая, солидная, с сумкой через плечо, в которой лежал диктофон, включенный на всякий случай.
Таня подошла ровно в три. Она выглядела на десять лет старше. Лицо осунулось, под глазами были синяки. На мне был строгий тёмно-синий костюм, который я надела не просто так — чтобы дистанция чувствовалась даже в одежде.
— Получай, — хрипло бросила она, суя мне в руки плотный пластиковый пакет из супермаркета. — Всё тут. Пересчитай, если не веришь.
Я не стала пересчитывать на улице. Мы зашли в банк, я сняла номер в очереди к операционисту. Таня ждала в стороне, нервно кусая губы, избегая смотреть в мою сторону. Катя стояла между нами, как невозмутимый телохранитель.
Когда моя очередь подошла, я выложила пачку купюр. Девушка за стеклом пересчитала их в аппарате. Ровно 87 400 рублей. Я попросила зачислить их на мой личный счёт, открытый ещё до замужества. Пока шла операция, я достала из папки заранее подготовленный бланк и ручку, подошла к Тане.
— Расписка. Что вы добровольно, в порядке возврата долга, передали мне полную сумму.
Она выхватила у меня ручку,почти вырвала листок, нацарапала подпись, не глядя на текст.
—Довольна? Теперь исчезни из нашей жизни. Навсегда.
— С удовольствием, — тихо ответила я, забирая расписку.
Она развернулась и почти побежала прочь, не оглядываясь. Я посмотрела ей вслед, и в душе не было ни торжества, ни злорадства. Была пустота. Как будто я закрыла дверь в комнату, полную зловонного дыма, и просто шла по чистому коридору.
Вечером того же дня пришла эсэмэска от Сергея. Короткая, деловая, будто от коллеги: «Деньги получил? Мама просит твои вещи отдать. Когда заберёшь?»
Я ответила так же: «Получила. Вещи выбросьте или отдайте нуждающимся. Мне ничего не нужно».
На том всё и закончилось. Общих детей не было, ипотеки — тоже. Наша с ним жизнь оказалась хрупкой конструкцией, которая развалилась от первого серьёзного удара. От удара, который он нанёс сам.
Я взяла на работе неделю за свой счёт. Не для отдыха. Для того, чтобы разобраться с документами, встретиться с юристом по бракоразводному процессу (Мария Игоревна дала контакты), съездить в нашу с Сергеем квартиру за оставшимися личными вещами — книгами, старыми фотографиями родителей, набором кисточек для акварели, которые были только моими.
Квартира встретила меня пустотой и тишиной. Он ночевал, видимо, у матери. Я быстро собрала два чемодана самого ценного — не вещей, а памяти. На столе в гостиной лежала моя ключ-карта от подъезда и жёлтый стикер: «Ключи у консьержки».
Я оставила свои ключи рядом, взглянула в последний раз на интерьер, который когда-то выбирали вместе. Никакой ностальгии. Только лёгкость.
Через месяц мы подали заявление на развод в загс по обоюдному согласию. Встретились там один раз. Он был бледный, молчал, ставил подписи, не глядя на меня. Я была спокойна. Когда мы вышли из здания в хмурый осенний день, он остановился на ступеньках.
— Алина... а что было бы, если б... — он начал и не закончил.
Я посмотрела на него. На этого незнакомого мужчину с уставшими глазами.
—Не надо, Сергей. Поздно. Иди к своим. Они ждут.
Я повернулась и пошла к остановке. Дождь только начинался, мелкий и холодный. Я не обернулась.
Билет был на поезд. Не на юг, к синему морю. А на север, к синему озеру. Городок назывался Приозёрск. Я нашла там маленький гостевой домик на окраине, у самой воды.
Путь занял почти сутки. Я смотрела в окно, как мелькают леса, болота, редкие станции. Читала книгу. Спала. Никто не звонил. Никто не требовал отчёта.
Хозяйка домика, женщина лет шестидесяти, встретила меня на перроне. Довезла на своей старой «Ниве» до самого берега. Домик был деревянный, пах смолой и печным дымом. Из окон — вид на бескрайнюю, покрытую рябью воду и лес на том берегу.
Первые два дня я просто приходила в себя. Спала по десять часов, варила чай на старой плитке, сидела на крылечке и смотрела на воду. Никаких планов. Никаких «надо».
На третий день я проснулась рано. Надела тёплый свитер, взяла фотоаппарат (давнее, забытое хобби) и пошла по тропинке вдоль берега. Было холодно, ветрено, по воде бежали барашки. Я шла, вдыхая воздух, пахнущий рыбой и сосной, и ловила себя на мысли, что внутри тихо. Никакой ярости, никакой горечи. Просто тишина.
Я дошла до старого полуразрушенного пирса, села на его край, свесив ноги. Солнце, бледное и нежаркое, пробивалось сквозь облака и играло на воде. Я достала блокнот и ручку, которые взяла с собой почему-то. И просто написала: «Первый день».
Это был не первый день отпуска. Это был первый день чего-то нового. Без названия. Без планов. Просто день, который принадлежал только мне.
Вечером я позвонила Кате.
—Как там? Не скучно? — спросила она.
—Нет, — ответила я, глядя на зажигающиеся в окнах домиков на другом берегу. — Тут очень тихо. И очень хорошо.
—А что будешь делать завтра?
—Не знаю. Может, ещё погуляю. Может, попробую нарисовать это озеро. А может, просто посижу.
В её голосе послышалась улыбка.
—Знаешь, а ты звучишь... спокойно. Впервые за долгое время.
—Да, — согласилась я. — Я, наверное, и есть спокойная.
Я положила трубку, затопила печку. Огонь весело затрещал за стеклянной дверцей, отбрасывая дрожащие тени на стены. Я заварила чай, завернулась в плед и устроилась у окна.
Где-то там, в другом мире, остались наглые родственники, неблагодарный муж, выгорание на работе и украденный отпуск. А здесь, сейчас, был только я, этот домик, озеро и тишина. Не та тяжёлая тишина ожидания скандала, а лёгкая, наполненная тишина свободы.
Мой отпуск только начинался. И в нём, наконец, не было места никому, кто не уважал моё право на него.